Последняя расхлябанность. Манифест дада и тридцать три уголовных рассказа - Вальтер Сернер

Его губы отсасывали всякую попытку её крика. Его колени и левая рука довершили победу…

Более-менее близко к концу лестничная клетка опять начала оживать.

Клер предвосхищал сенсацию и – не человек, а сплошной ликующий нерв – лихорадочно соображал, как её обставить.

Клара стремительно влетела в комнату.

– Ё-моё! – она тут же задохнулась и стала ловить ртом воздух, тогда как её разъярённая преследовательница ломилась за её спиной в дверь.

Квартирный ключ Клера, внезапно выхваченный его левой рукой из кармана, она наверняка приняла за что-то стреляющее: но что её действительно пригвоздило к двери, так это, без сомнения, совершенно завораживающее зрелище того о боже сколь ценимого, но ещё никогда прежде не наблюдаемого безучастно действа.

Лицо Клары плавало, как свет лампады. Её указательные пальцы взаимно грозили друг другу. Глаза символизировали, прямо-таки безупречно, невыразимую смесь из неприятного чувства удовольствия и приятного чувства неудовольствия.

Клер, чтобы всё это расхлебать, уже заранее заменил свой рот, зажимавший губы Сьюзи, на щёку и теперь оторвал её лишь потому, что больше не нужно было подавлять придушенный писк Сьюзи вместе с издающей его головкой.

Тут он молниеносно соскочил со Сьюзи прямо за кресло, которому желал доверить свой туалет.

Но тщетно. Клара ринулась к нему. Поэтому он метнул кресло ей под ноги. Она в него кувыркнулась. А он перемахнул через неё. Она – за ним. Он – за дверь, которую потом, в ухмылке скрипя зубами, держал до тех пор, пока не счёл момент подходящим для того, чтобы резко отпустить её.

Задница Клары влепилась Сьюзи в живот.

Обе с криком покатились по полу, в то время как Клер, сосредоточенно занятый своими брюками, дробью сбега́л вниз по лестнице.

На улице к нему постепенно вернулась способность суждения. Ибо он счёл единственно целесообразным остановиться за афишной тумбой, наискосок напротив дома, и там дождаться результата беседы, которую обе дамы в настоящий момент, надо думать, вели между собой.

Неожиданно его шляпа, его пальто и трость упали на мостовую, где и остались меланхолически лежать. Поскольку сверху вслед им никто не смотрел, Клер завладел ими силой и применил их, теперь уже гораздо успокоеннее, по их прямому назначению, как вдруг из дома стремительно выбежала Сьюзи.

Тогда Клер догадался, что остался без заработка. Он тут же побежал за Сьюзи, которую смог догнать лишь через два квартала.

Сьюзи пронзительно закричала. Он, зверски на это разозлившись, ударил её.

Поскольку тут же собрались прохожие и стали выражать свои соображения, Сьюзи вовремя решила улыбнуться.

Тогда Клер, с не меньшим присутствием духа, стал изображать со Сьюзи любовную парочку и изображал её всю улицу, при этом его умелым ручкам и его испытанным шуточкам быстро удалось уломать её зайти в одно хорошо ему знакомое прекрасное кафе.

А там уже речь его потекла мёдом, глаза его то вспыхивали, то гасли, колени его, когда надо, дрожали, поставленные в нужном месте. И ровно через два часа самоопределению Сьюзи пришёл конец и Клер вступил во владение её кошельком.

На следующую ночь он был поэтому в достаточно приятном состоянии, чтобы передать Сьюзи в постель письмо следующего содержания:

«Господину Гансу Клеру.

Не угодно ли Вам будет немедленно вернуть мне одолженные у меня в течение года 1700 марок (семнадцать сотенных), в противном случае я Вас подведу под арест. Каким образом, не твоя забота, скотина. Терпение моё лопнуло.

Клара Кофелькамм»

Сьюзи пугливо улыбнулась, глядя в закопчённый потолок, и тихо сказала:

– Пусть только пикнет, стерва. Тогда я скажу, кто полгода назад стащил в её конторе чек.

– Не надо. То, вообще-то, был я.

– Да, но-о-о-о…

– Не беспокойся. Я подошлю к ней домой кого-нибудь, кто произведёт такой же эффект, как тайный агент полиции.

На красивой груди Сьюзи возник налёт гордости.

Клер устранил его одним прицельным ударом. Впечатление он произвёл.

Бралазующая Саравала

– Малышка Флоу хочет в Нью-Йорк, – ни с того ни с сего сказал Каудор.

– Я знаю, – Слонкер сплюнул. – Она мне говорила, что в Париже уже все знают, какие она носит кружевные трусики, а это обстоятельство для неё нестерпимо.

– Неужели?.. Но об этом она говорит уже четыре года. А что думает на этот счёт её жокей?

– Он за введение настольных автоматов и настольных телефонных аппаратов взамен невыносимых во всех отношениях кельнеров… Флоу, кстати, уверяет, что Нью-Йорк, по проверенным сведениям, самый чопорный город на всём земном шаре, так что если где ещё и можно вновь обрести радость жизни, так только там.

– Флоу любит масштабность, – Каудор почесался.

– Бим, – Слонкер изобразил звук колокольчика и завонял. Потом осторожно примолк.

Розовый овал Илонки, сложившийся было в улыбку, теперь неприятно перекосился из-за этого, но ещё больше из-за Флоу; при этом она колко разглядывала свою ладошку.

До сих пор низко опущенные брови Каудора возмущённо полезли на лоб:

– Когда ты так делаешь, Илонка… пожалуйста, Слонкер, выделяй газы в сторону, а?…то ты становишься похожа на то, чем и являешься на самом деле: на запоздало родившуюся древнеегипетскую Саравалу.

– Ты подвергаешь подозрениям мою невиннейшую болтовню… Кар-р, – Слонкер репетировал воронье карканье. Затем он сплюнул пережёванный табак в стену, на волосок разминувшись с лысиной Каудора.

– Сара-валу? А что это такое? – с любопытством спросила Илонка, польщённая, однако, уже самим звучанием слова.

Каудор важно кашлянул:

– Наполовину толковательница рун, наполовину гурия.

Ладонь Илонки исчезла. А с ней и голова Каудора, а вслед за головой и весь господин.

Когда он снова шатко водворился на место, Слонкер и Илонка уже настолько бурно намолчались, что его встретила двусторонняя улыбка.

Каудор, смягчившись от этого, организовал воспроизводство:

– Ты не знаешь, Илонка, что гурия…

Илонка не дала Каудору поймать свой сварливый взгляд.

– Лучше заткнись, жулик! Ты, конечно, опять хочешь отговориться, что имел в виду не курву.

– Это было бы слишком слабым моральным удовлетворением. Ки-и-и, – Слонкер изобразил щегла. – Пускай позорное пятно… «Позорное пятно» говорят?

Каудор растерянно кивнул:

– …позорное пятно этого занятного подозрения лежит на тебе до тех пор, пока ты сам не подыщешь подтверждение его необоснованности.

Илонка, ничего не поняв, но, кажется, предполагая, что это лесть в её адрес, с нетвёрдым удивлением разглядывала свой бюст.

– А ведь ты не знаешь, Илонка, – блестящие глазки Каудора прямо-таки вгрызались в неё, – что эта древнемохаммедическая разновидность фемины была призвана к тому, чтобы заниматься разведением искусственного лука в целях провоцирования мистических нарушений пищеварения и через это – чрезвычайного повышения священной силы верховных жрецов.

Слонкер возвышенно улыбнулся: