Последняя расхлябанность. Манифест дада и тридцать три уголовных рассказа - Вальтер Сернер

– …обсервации, мой дорогой, – Каудор с чувством поцеловал чёрные кончики своих пальцев. – Эй, Илонка, ты умеешь бралазовать?

– Нет, – жеманно пропела Илонка, и пятна её румян заметно потемнели.

– Бим, – Слонкер смолк, вроде как в замешательстве.

Каудор исключительно почёсывался.

В это мгновение возник звук, очень непривычный даже для парижского кафе.

И потом все трое почти разом обнаружили, что господин, якобы несчастливо влюблённый, старался сидя помочиться в стоящую на полу консервную банку. К сожалению, безуспешно.

Самозабвенному созерцанию этого редкостного процесса помешали, с одной стороны, протестующий кельнер, с другой стороны – Флоу и Пепино, которые только что завалились в кафе и прямиком подрулили к троице.

Илонка, как это всегда бывало при появлении недружественной самки, принялась щёлкать под столом суставами пальцев, закусила зубами язык и, тихо ярясь, переводила взгляд с одного на другого.

– Ça va? – Флоу приподняла свою юбочку аж до самой груди.

– И она ещё недовольна, что весь Париж знает её кружевные трусики, – задумчиво высказался Каудор.

– Такого я не говорила, – взвизгнула Флоу. – Кто сказал?

– Слонкер.

– Ты?.. Вы? – поправилась она и внезапно приняла страдальческий вид.

– Tu vois, ma gosse, je sais tout, – пропел Пепино, усаживаясь на стул верхом.

Поза Слонкера, однако, не поколебалась ни на волосок:

– А Каудор сказал на это, что вы… что ты, – поправился он просто гениально, – …что ты уже четыре года утверждаешь, будто весь Париж знает твои кружевные тру…

– Фу, Каудор, как вам не стыдно! – от хлипкости своей ситуации Флоу совсем поглупела: – Вы, должно быть, хотите мне отомстить?

– C’est-à – dire venger? – Пепино, в раздумье нахмурясь, вытянул из своего сапога длинную сигару. Потом из глубины души вздохнул: – Значит, и месье Каудор тоже. Что ж, что ж.

Илонка давно перестала щёлкать своими пальцами. Теперь она ковырялась, а это был опасный сигнал, спичкой в своей изящной ушной раковине.

И тут же – глубокое молчание, перебиваемое лишь тихим звоном шпор Пепино да, наконец, начавшимся процессом застёгивания господина, якобы несчастливо влюблённого.

Но Илонка вдруг вцепилась в оба свои колена:

– Вы хотите в Нью-Йорк, Флоу?

– Я даже не думаю об этом.

– C'est rigolo, – пискнул Пепино.

Слонкер и Каудор меланхолически смотрели вдаль.

– Нью-Йорк, к тому же, действительно слишком обывательский, – Илонка, без сомнения, действовала целенаправленно.

– Конечно, – на всякий случай подтвердила Флоу, хоть и несколько испуганно.

– И ещё там, в их голых заведениях, должно быть, плохо платят, – Пепино любовно обстучал бока своей сигары.

– Голые заведения – какая прелесть, – с увлечением прошептал Каудор.

– Чудесно, – прошелестел Слонкер.

– Ну, а настольных автоматов вам, Пепино, не видать никогда, – Илонка не ослабляла хватку.

– Настольных томатов? Мне? Comment? – Теперь и Пепино слегка пошатнулся в седле, воздвигнутом на двух ножках стула.

Каудор и Слонкер остекленело пялились в ландшафт.

Глаза Илонки вдруг провидчески расширились:

– Пепино, а может, хоть вы знаете, что означает «Саравала»?

– Са… Сара… вала?.. О да. Лошадь Шампигнея звали так, которая назад восемь дней сломала обе ноги, – Пепино чувствовал себя уже полегче.

– Да, но что означает это слово?

– О, Шампигней сам выдумывает клички для лошадей. Это так аристократично, никто не понимает.

– Вон как, – Илонка уже равномерно постукивала себя кофейной ложечкой в районе виска: сигнал катастрофы.

И тут по оцепенению Слонкера прошла спасительная дрожь:

– Тогда вам, Пепино, может быть, известно также, что значит «бралазовать».

– Ну-у-у… – протянул Пепино в тяжкой неге и чуть не потерял равновесие.

– Ну? Говорите же! Ваш ответ чрезвычайно важен для меня, – Слонкер смело подмигнул Каудору и Пепино.

– C’est rigolo… Бралазовать? C’est-à – dire, это профессиональное такое, из жаргона ипподрома… с'est-à – dire, если кляча при случ… при случке…

Но Илонка уже с рёвом бросилась на Каудора, который, давно предвидя это, сунул ей в распростёртые руки стоячую вешалку.

Слонкер усмиряюще крикнул:

– Но, Илонка, ты-то ведь совсем не умеешь бралазовать!

Пепино поглощал свою сигару.

Флоу, кажется, была близка к помешательству.

Наконец, кельнеру и Слонкеру сообща удалось восстановить спокойствие.

Затем, после мучительного молчания, Каудор сказал, мощно вздымая грудь:

– Если верить макробиотике…

– Мокро́, мокро́. А ты – махровый сутенёр! – задыхаясь, крикнула Илонка и величественно двинулась к выходу.

– Бим… Кар-р-р… Ки-и-и, – Слонкер завонял.

Каудор чесался как одержимый.

Но Флоу побежала за Илонкой – ретируясь, а ещё из смутной солидарности.

Пепино через некоторое время сказал:

– O ces gosses! Чёрт ногу сломит. – И с этими словами равнодушно направился к бильярду.

– Я понимаю. – Слонкер, заложив новую порцию табака, мощной дугой сплюнул. – Но, к сожалению, благородный Каудор, одних только иностранных слов мало, чтобы суметь так вывести людей из себя, как это делаешь ты.

– Ну, ты тоже врёшь будь здоров! – Каудор кашлянул, возможно, с иронией. – Только не рассказывай мне, что у тебя с Флоу…

– У неё, на мой вкус, слишком тонкие ноги.

– Хм, а на меня у неё идиосинкразия.

– Идио… что?

– …синкразия.

– Ты идиот.

– Хотелось бы надеяться.

Своеобразная беседа

– Добрый день. Как дела? Я как раз проходил внизу мимо и вспомнил, что вы здесь живёте. Вы, должно быть, удивлены, что я брожу в то время, когда другие ещё спят? М-да, это странно: если, засыпая, наметишь себе встать в определённое время, то поспать удаётся лишь пару часов. Уже в десять я был в кафе. Фантастика! Послушайте, вот весело-то: в четыре часа мне надо быть у господина Морица Кохена, это оптовый торговец перчатками в Шарлоттенбурге, обладатель красавицы-дочери, которая не играет на пианино, хотя пресквернейше умеет это делать, а во всём прочем она полна восточной мягкости и неги. Впечатление гарема, приятно отдалённого. А когда ретируешься оттуда и при этом махнёшь рукой на всякую осторожность, то на кухне можно свести один предмет с его целью, так что удовольствие полное… О, вы что-то очень бледны. Может, нездоровится? Нет? Очень приятно. А то перед лицом чужого страдания всегда представляешь собой нелепую фигуру. Вы должны знать: больше всего я люблю готовые речевые обороты; массу удовольствия при этом получаешь. К слову: я припоминаю, что в ту ночь, когда мы познакомились, вы тоже были весьма молчаливы. Хм, молчание. Золото. Это ясно. Однако старые пословицы имеют, к сожалению, то преимущество, что их истинность не выходит за известные пределы. Я имею в виду, как только дело заходит выше сапога, то сапожник может и ошибиться. Всё относительно. И молчание тоже. А именно: поначалу, когда инсценировка ставится со знанием дела, молчание оказывает огромное воздействие, а в превосходной степени внушает даже жуткое уважение; но лишь временно и индивидуально весьма ограниченно. Как