Последняя расхлябанность. Манифест дада и тридцать три уголовных рассказа - Вальтер Сернер

В этот решающий момент Мария, которой, наконец, надоело париться под периной, сочла, что настало подходящее время показаться наружу.

Однако ж, смотри-ка: ничего из того, что она ожидала, не случилось.

Куле с улыбкой подскочил к ней, по-отечески обнял и растроганно прошептал:

– Я знал, я знал, что ты найдёшь в себе силы на это. Я так и знал… И вы, Сассо, я прошу у вас прощения, что я не доверял вам. Да я вот только что вам не доверял… – С этими словами, движимый страстным чувством, он разорвал анонимное письмо, которое держал в дрожащих руках. – О, сколь редкостный час! Сколь возвышенный час! – И он разразился слезами, непрерывно целуя руку Марии.

Сассо в отчаянии опустился на стул.

Мария с омерзением опять упала на подушки.

К Куле, наконец, вернулось чувство такта, он человеколюбиво распрощался и ушёл с высоко поднятой головой…

А Сассо и Мария вечерним скорым поездом покинули Лион, не преминув перед тем подделать чек Куле, который Мария на всякий случай давно уже выкрала у него, на большую сумму, чтобы отнять у Куле всякую возможность впредь культивировать возвышенную человечность.

Соблазнение Миззи

далось нелегко. Уже семь месяцев и двадцать девять дней студент Крутцингер прилагал к этому все старания с использованием всего слышанного и читанного в части соблазнения, с достойным удивления упорством, но безуспешно.

Наконец, только что проведя трюк Казановы с привлечением подруги, чтобы в её присутствии сделать жертву ревнивой и тем самым более уступчивой, с расходами в 50 крон и с полной безрезультатностью, он пришёл к мысли, которая лежала на поверхности: действовать самостоятельно.

О том, что у каждого человека есть своя слабость, Крутцингер знал; а несколько часов назад узнал, что слабость Миззи состоит в романтическом преклонении перед находчивостью и присутствием духа.

Крутцингер это свойство не ценил: присутствие духа держится лишь на готовом здравом смысле, говаривал он, хотя оно без сомнения может считаться весьма похвальным качеством среди чёрствых сухарей, интересующихся только своей профессией; но тот, кто может растеряться в ситуации, наверняка обладает более тонким устройством, нежели тот, кто с нею блистательно справляется.

Теперь же Крутцингер хоть и не переменил своего мнения, но больше не держал это свойство с гордым презрением при себе, а проявлял его таким образом, что вскоре снискал не только славу чрезвычайно остроумного и интересного человека, но и безоговорочное расположение Миззи.

Случилось это так: во время одной прогулки с Миззи по главной улице Видена Крутцингер без всякого умысла рассказал, как он год назад спас своего дядю Польди Шляйера от ужасного конфуза. Когда он с дядей Польди, который под фамилией Клингер остановился в одном маленьком отеле с барышней из берлинского Риксдорфа, сидел однажды вечером в вестибюле, к их столику подошёл кельнер и громко объявил: «Господина Шляйера просят к телефону». С секунду они в отчаянии смотрели друг на друга, пока, наконец, Крутцингер, фамилию которого в отеле не знали, не вскочил без слов и не побежал к телефону, где сообщил одной даме, оказавшейся впоследствии свояченицей дяди Польди, что господин Шляйер в этом отеле не живёт.

Той перемене, которую произвела эта история на обычно довольно неподвижном лице Миззи, Крутцигер сильно удивился. Её полные красные губы разъехались, глаза загорелись и посмотрели на него с восторогом.

Этот неожиданный эффект занимал Крутцингера долго и интенсивно, и на следующую после этого события ночь он вдруг медленно поднялся с кровати, сел на стул и принял решение отныне при всякой возможности проявлять находчивость.

Поскольку в течение всей следующей недели ему такой возможности не представилось, он не поколебался просто-напросто организовать такую возможность. На сей раз он с презрением отверг привлечение к делу книг и друзей, забился в угол своего постоянного кафе, укрылся газетой и часами ломал себе голову.

И первый же его приём оказался мастерским.

В один из хмурых осенних вечеров, предвещавший очень тёмную ночь, он повёл Миззи в Верингскую народную оперу, да к тому же на представление «Вольного стрелка», а на обратном пути выбрал дорогу через пустынный тёмный переулок Пфланцер-гассе. Тут он, и без того не особо разговорчивый в этот вечер, вообще замолчал, но зато стал громко топать, будто хотел отогнать ночные страхи. Мельком глянув в лицо Миззи, он опознал в нём прогрессирующую тревогу.

Внезапно впереди из бокового переулка вынырнул мужчина и медленно зашагал перед ними.

Крутцингер молчком кивнул Миззи на внушающего страх пешехода.

Миззи содрогнулась.

Мужчина шёл всё медленнее: не было сомнений, он хотел подпустить их ближе.

Крутцингер осторожно выказал смущение, замедлил шаг и вцепился Миззи в локоть, который тут же задрожал.

Но он вдруг решительно вскинул голову и прошептал:

– Ну, погоди, парнишка! Идёмте, Миззи! – и зашагал быстрее.

Он сумел устроить так, что оказался между фонарём и жутким прохожим.

В тот момент, когда его длинная тень обогнала того человека, Крутцингер отвёл руку из-за спины и опустил её, сжав кулак и вытянув лишь указательный и средний пальцы.

Мужчина вздрогнул, помедлил пару секунд, а потом метнулся в тень дома и скрылся. Он принял указательный и средний пальцы Крутцингера за дуло револьвера.

Миззи, учащённо дыша, прижалась к локтю Крутцингера.

Когда они, наконец, вышли на Верингер-штрассе, она тихо сказала:

– Какой вы находчивый, Руди! – и заглянула глубоко ему в глаза.

Крутцингер блаженно, но и с несказанным удовлетворением, потупился: страшный человек обошёлся ему в двадцать крон и в три часа уговоров, которые понадобились, чтобы сломить упорное недоверие мужчины.

Через два дня Крутцингер отправился с Миззи к Демелю. Когда, поужинав, они уже собрались уходить, Крутцингер с досадой обнаружил, что забыл дома деньги. Миззи с улыбкой раскрыла свою сумочку. Но портмоне там тоже не оказалось. Крутцингер предусмотрительно вытащил его незадолго перед тем. Что делать? После короткого сощуренного раздумья он велел Миззи дожидаться кельнера стоя. После того, как тот потребовал с них три кроны восемьдесят геллеров, Крутцигер сильно наступил ему на ногу. Парень чуть не вскрикнул от боли. Крутцингер долго извинялся, раскаянно и проникновенно, и ещё проникновеннее суетился вокруг бедняги, а когда тот немного опомнился от боли и внезапности, Крутцингер похлопал его по плечу и снисходительно сказал:

– Я дал вам пять крон. Сдачу оставьте себе – в возмещение за причинённую боль. До встречи!

На улице Миззи смотрела на него уже с нескрываемым восхищением. Он был для неё теперь немногим меньше первоклассного авантюриста.

Между тем Крутцингер действительно изменился за последнее время. Он стал