Последняя расхлябанность. Манифест дада и тридцать три уголовных рассказа - Вальтер Сернер

Так, он однажды крикнул одному знакомому, который робко поздоровался с Миззи:

– Слушай, сейчас же отведи себя домой и больше никогда не выпускай одного на улицу!

А знакомому художнику, который, рисуя Миззи, сидел в кафе за соседним столиком:

– Носить на шее свадебное платье своей матери – это бесчеловечно.

А официанту:

– Да вы похожи на послед своего брата!

А одному старому, очень популярному, но совершенно лысому актёру через столик:

– Эй, парень, да надень же шляпу! Разве можно позволять своей заднице разгуливать голышом!

Не будь предыдущих подвигов Крутцингера, Миззи, может быть, возмутилась после первой же из этих наглых выходок; но теперь она воспринимала эти выходки как выражение сильной, неукротимой, короче, во всех смыслах выдающейся личности.

Крутцингер, теперь уже не сомневаясь в успехе, мог бы безотлагательно приступить к атаке. Но, принимаемый всюду с особым респектом как человек, которого боятся, и осыпаемый похвалами, он хотел как следует насладиться временем чистой подготовки.

Но однажды вечером, появившись у Миззи, не особенно обдумывая последствия, он принёс на себе светлый женский волос. Этот волос неброско пролегал от плеча к нагрудному карману пиджака и был вырван у горничной его родителей.

Увидев этот волос, Миззи вскрикнула с великим удивлением, сощипнула его двумя пальчиками, подняла на свет и, частью с плохо скрытой досадой, частью с ещё хуже разыгранным лукавством, накрутила его на палец:

– Э, да господин Руди водит знакомство с блондинками.

На что Крутцингер прикинулся смущённым, но потом поведал следующую заготовленную сказку: якобы прошлой ночью он оказался свидетелем, как пьяный студент приставал к молодой девушке, и, поскольку та очутилась в городе без жилья и отказалась идти в отель, он привёл её к себе. Вот и всё.

– Но волос на плече? Эй! – сердито воскликнула Миззи.

– Ах, она так плакала. Не мог же я её оттолкнуть!

– Вы её целовали, Руди, – Миззи, учащённо дыша, облизнула свои полные губы.

Крутцингер ловко вывернулся:

– Нет. Она меня.

– А потом? Что было потом?

– Больше ничего. Я не хотел. – Крутцингеру удалось заглянуть в лицо Миззи с дикой страстью.

Миззи, густо зардевшись, опустила головку. Грудь её вздымалась. Руки теребили передник.

И вдруг она, всхлипывая, бросилась Крутцингеру на шею.

Поскольку её родители были в театре, соблазнение Миззи состоялось.

Чокнутая

– О, как я ненавижу этого Михаила! И как я ненавижу вообще всю эту жизнь! Ещё никогда я не испытывала такой ненависти, как сегодня!.. Скажите же, Дмитрий, что же делать… – Нюша на секунду величественно застыла и отважно посмотрела прямо, вдаль.

Дмитрий не испытывал ничего, кроме желания отделаться от неё жестоким молчанием. Но когда он заметил её стать, это желание в нём опасно пошатнулось.

– Чего вы улыбаетесь? – В голосе Нюши, настроенном на страдание, мелькнуло сдержанное недоверие.

– Я вспомнил строки Бодлера под «Lola de Valence» Мане: «Entre tant de beautés que partout on peut voir… le charme inattendu d’un bijou rose et noir».

Это тут же возымело действие: Нюша тщеславно опустила тщательно накрашенные веки.

Дмитрий счёл за лучшее предупредить нежелательные последствия. Он смело отвёл руку Нюши, которая, мелко дрожа, покоилась на её груди, вниз. Однако это так его возбудило, что он больше не в силах был владеть собой, распустил руки и приступил к действию.

– Да, но что же… – Нюша вдруг заговорила очень высоким голосом, почти нараспев. Затем преувеличенно громко рассмеялась: – Но, мой милый друг, такого я от вас не ожидала. Или это, может быть, особый язык жестов? Как в Испании? Нет, по-испански это в любом случае.

Дмитрий всё же слегка разозлился:

– Да бросьте вы! Это же всё неправда!

– Всё неправда? Всё неправда? Вы… да… что… вы… – Она схватила Дмитрия обеими руками за пальто на груди, но потом всё же отпустила, заметив, что ей так и не пришло в голову, что она хотела сказать. Она почти закричала: – А то, что было сейчас у Михаила? Может, это тоже всё было неправда? А моё отчаяние? Тоже неправда? Но когда я отпихнула ногой эту свинью Михаила, и когда мне опротивела эта лживая старая баба, эта шлюха, и когда я плакала и страдала… Что? Всё это тоже была неправда? И теперь, теперь я даже кричу! И это, может быть, тоже неправда? А? Тогда скажите же мне, что со мной сейчас! Или я притворяюсь, или я влюблена, или я в отчаянии?

«Что я наделал!» – подавленно подумал Дмитрий. Однако словечко «влюблена» приятно застряло у него в ушах. У него было такое чувство, будто его глаза отделились от тела.

– Сейчас… ни то, ни другое, ни третье… или, может, всё вместе.

– Всё вместе? Да? В самом деле? Что? Значит, притворяюсь, в отчаянии и влюблена? Это же прелесть, просто прелесть!.. Ф-фу, вы… петербуржец…

Она слегка ткнула ему кулаком в желудок и запрыгала, манерно вертясь и пронзительно хихикая, по проезжей части улицы, размахивая шапочкой над головой с распущенными, развевающимися рыжими волосами и крича:

– Спокойной ночи, мой малыш, спокойной ночи!

Прохожие останавливались и ухмылялись.

Дмитрий с тайной радостью шмыгнул под аркаду. И в её укрытии медленно следовал за Нюшей.

Нюша по-прежнему шла вприпрыжку. Это действовало на него так гротескно, что он и сам начал подпрыгивать.

На углу улицы она остановилась, с улыбкой обернулась, прибрала волосы и, со всей очевидностью разочарованная, пошла дальше.

На следующей улице она села перед маленьким кафе на пустой ящик и принялась сердито барабанить ногой по асфальту, потом вдруг вскочила и заторопилась дальше, больше не оборачивая свой ищущий взгляд назад.

Наконец, в тёмной боковой улочке она прислонилась к стене дома и стала рыться в своём ридикюле.

Наискосок напротив, в тени освещённых ворот дома, затаился Дмитрий. От волнения у него билось о рёбра сердце. Исполненный уверенного ожидания, он напряжённо всматривался в происходящее на другой стороне улицы, пытаясь разглядеть лицо Нюши. Раз за разом терпя неудачу, он беззвучно посмеивался.

И тут Нюша вдруг шагнула через улицу, направляясь прямо в его сторону.

Он испугался так, что прирос к земле и не мог соображать. Зажатый в угол, до боли затаив дыхание, он слушал, как Нюша отпирает ворота.

Наконец он увидел её лицо, совершенно другое: равнодушное, распущенное, похотливое, злорадное… Его глаза впились в это лицо… Теперь он слышал её учащённое дыхание. И тут же принял решение: он кашлянул.

– Кто тут? – Нюша спросила так тихо, будто боялась собственного голоса.

Но внезапно её лицо