Последняя расхлябанность. Манифест дада и тридцать три уголовных рассказа - Вальтер Сернер

– Ну, чего там, выкладывай!

Сассо восторженно поцеловал её в левое ушко…

Вскоре после этого Сассо рассказал одному весьма состоятельному торговцу антиквариатом по фамилии Куле, чью романтическую тягу к редким переживаниям ему уже не раз доводилось обслуживать, что ему подвернулся один в высшей степени странный случай. Якобы он познакомился с молодой девушкой из простой, но хорошей семьи, которой он, тем не менее – из-за её весьма вызывающего поведения, – при первой же встрече предложил то, что обычно предлагают в таких случаях, на что она хладнокровно затребовала вперёд пятьдесят франков. Только незаурядность эпизода подстегнула его встретиться с ней ещё несколько раз, однако он не добился ничего большего, кроме уверенности, что она действительно девушка из хорошей семьи, обладающая тягой к образованию, некоторым преждевременным жизненным опытом и, по всей видимости, имеющая на совести небольшую семейную растрату, которую она и предполагала покрыть таким не столь уж и необычным способом.

Куле немедленно выказал любопытство, на которое и рассчитывал Сассо, и пожелал, чтобы ему по возможности скорее представили эту странную Марию.

Но, чтобы устранить симптомы недоверия и подозрительности, которые у Куле уже и без того проявлялись с некоторого времени, Сассо с замечательным долготерпением и с применением собственноручно рассылаемых внутригородских телеграмм (из которых следовало, что бдительный отец Марии в последний момент лишал её возможности выйти из дома) самоотверженно организовал срыв не менее двух уже назначенных рандеву.

Когда представление затем всё же в итоге состоялось, доверие Куле в части дружбы Сассо и его услужливости стало непоколебимым и тем самым создало почву для манёвра Марии, которому её подучил Сассо.

После того, как Сассо удалился, Куле прогулялся с Марией по улицам, безостановочно расспрашивая её и поминутно удивляясь (поскольку он уже привык то и дело натыкаться на бабью ложь), что всё, что отвечала ему Мария, в точности сходилось с тем, что ему рассказывал Сассо. Однако вместо того, чтобы впасть в новые подозрения, он усмотрел в этом веское доказательство необычайно редкой правдивости Марии. Семейная растрата, таким образом, подтвердилась. Куле был глубоко тронут и при расставании пожаловал ей сотню франков, стыдливо вложив её в ладонь Марии, которая перед этим в высшей степени самовольно заводила речь о шестидесяти пяти франках.

В тот же вечер Сассо получил от Марии подробный отчёт об этой прогулке, пятьдесят франков и благодарность натурой.

На следующий день Мария, уже обладая новой шляпкой и новой сумочкой, встретилась с Куле в соответствии с предварительной договорённостью. Он повёл её в доверенное ему ателье своего друга фотографа, который в это время был в отъезде, и всё время только говорил и говорил и вообще вёл себя – хотя и был женат и, благодаря Сассо, не совсем без опыта в таких вещах – робко и неуверенно и в конце концов стал ей показывать книгу о Микельанджело со множеством репродукций.

Мария сочла необходимым проявить инициативу. Когда Куле зачитывал ей вслух и давал пояснения самого поучительного характера, она внезапно обвила его шею руками. Ну, в этот день они больше не читали.

Сассо, когда ему всё это было рассказано, даже смеяться не мог. Это его не особенно и ошеломило.

Мария же опасалась, что в таких обстоятельствах ей не удастся выставить новые денежные запросы.

Сассо, немедленно овладев ситуацией, успокоил её:

– Как раз теперь-то и удастся.

Мария немного удивилась…

Но когда на следующий день она вернулась к кофейному столику Сассо, она имела при себе очередные сто франков, полученные от Куле под внушённым ей предлогом, что ей необходимо купить книги.

Впоследствии она получала – в соответствии с тем, как ей было велено – от пятидесяти до ста франков: на зачисление в университет в качестве вольнослушательницы факультета философии, на побочные семинарские издержки, на всевозможные расходы, на абонемент в одной частной библиотеке, на специальные курсы, на подписку важных специальных журналов и так далее, и тому подобное.

Короче, это был поистине редкостный для Куле случай. Он уже сильно расчувствовался и со всей энергией довольного собой человека ненавидел скупого, жестокосердного и ограниченного отца Марии.

И доверие его не знало границ. Он верил в безумную любовь, которую Мария разыгрывала перед ним, пользуясь надёжными советами Сассо, верил в её антипатию к Сассо, который был для неё якобы слишком циничным, слишком материалистичным, слишком необразованным, верил в тщетные старания Сассо добиться расположения Марии (этот мотив Сассо применял, чтобы пощекотать гигантское тщеславие Куле), он верил и верил, поскольку был такой идеалист и возвышенный человек, что даже попытался – дабы покончить со страданиями Сассо, которому ведь он был, в конце концов, обязан своей Марией – спонтанно подвигнуть её к тому, чтобы она разок переспала-таки с Сассо. Что она должна сделать это ради него. Что это её женский долг. Её человеческий долг.

Сассо ушам своим не верил.

Мария озабоченно качала головкой:

– Дело принимает пугающий оборот. И потом, честно признаться, я уже сыта по горло: по два часа в день подвергаться обучению, чтобы разыгрывать перед этим старым ослом своё образование. Это же почти всё равно, что учиться по-настоящему. Позор! Не говоря уже о времени, которое я могла бы использовать для дела.

– Да, Мария, это приобрело неожиданный масштаб. С этим пора кончать. – Сассо самому уже осточертело брать себе проценты за дополнительные уроки.

Он сел и написал Куле анонимное письмо на самого себя. Самого отвратительного толка. Что он, Сассо, шантажирует Марию. Там были и резкие выпады против жены Куле. Якобы она изменяет ему с ним, Сассо, и ещё с почтовым служащим по имени Расин. Там были и резкие выпады против Марии, которая якобы является любовницей университетского профессора истории, а также его, Сассо, любовницей. И ещё много чего. Письмо было на четырнадцати страницах. Не осталось никого в окружении Куле, кого бы Сассо не подставил под бессовестные и изощрённые подозрения.

Результат, однако, был ошеломляющий. Прошло не так много минут после того, как Куле получил это письмо, как он в совершенно неурочный час, а именно в девять утра, стоял у двери Сассо, чтобы выразить своё негодование в адрес анонимщика, заверить Сассо в своём неколебимом, как скала, доверии и попросить его помочь в изобличении автора письма.

Сассо открыл ему в пижаме и, стоя в дверях, молча принял на себя чудовищный словесный вал негодования возвышенного человека, возмущённого в своих благороднейших чувствах.

В конце концов, Куле всё же насторожило спокойствие Сассо, граничащее с безучастием. Он разом смолк. И ему вдруг