Последняя расхлябанность. Манифест дада и тридцать три уголовных рассказа - Вальтер Сернер

«Любимый,

всё было лишь подстроено, чтобы не потерять тебя. Сцена у меня потребовалась внезапно, поскольку выяснилось, что Ренальд – друг моего мужа, о чём я узнала по счастливой случайности. Приезжай немедленно! Я живу инкогнито у лесника Сесселли, в трёх километрах позади отеля «Камберленд». Тысяча поцелуев от твоей Изы».

Поскольку в письмо была вложена банкнота в сто франков, Мориц Адлер был восхищён, тем более что Хииль в отношении ожидаемой с её стороны заботы не спешила оправдать ожидания, и немедленно написал следующее письмо:

«Дорогая Хииль,

срочной телеграммой меня на несколько дней вызывают в Берн. Пожалуйста, извини моё невежливое исчезновение. Я привезу тебе что-нибудь хорошенькое. Будь мне верна, слышишь?

Твой Мориц».

После этого он сел на скорый поезд в Вилларс.

Между тем Хииль, которая действительно считала Морица Адлера немецким шпионом, а себя считала дамой, одарённой редкостной интуицией, пила у Честера чай.

– Вы очень красивая женщина, – сказал Честер после паузы.

– Я это знаю, – довольно улыбнулась Хииль.

– Но этим вы мне совсем не импонируете.

– Вы что, подражаете этого идиота Морица?

– Ах, нет, – сказал Честер. – Что я в вас ценю, так это то обстоятельство, что вы неграмотно и вообще с трудом пишете письма, не владеете толком ни одним языком, родом из Гельсингфорса, во всех отношениях ничтожной местности, и не имеете честолюбия стать чем-то большим, чем просто красивая женщина.

– Прекрасно! – засмеялась Хииль. – Но откуда вы всё это известны?

– А я вами уже давно интересуюсь. Хотите стать моей подругой? Я буду давать вам тысячу франков ежемесячно.

– Но сами-то вы не шпион, часом?

– Мне лично об этом ничего не известно! – Честер расхохотался во всё горло, но на несколько секунд всё же побледнел.

Хииль уехала, поскольку Честеру больше не нравилось в Швейцарии, с ним на следующий день в Париж, а позднее в Лондон.

Мориц Адлер же, его закадычный друг, два дня тщетно искал дом лесника Сесселли. После долгих отчаянных раздумий он рассеянно взглянул на письмо мадам Диденко, присмотрелся к нему ещё раз, а потом уже совсем внимательно, и тут, наконец, заметил, что её почерк умело подделан.

В ярости и не в состоянии ничего понять, он поехал назад в Монтрё – и первым делом бросился в отель Честера.

Но и три дня спустя он всё ещё абсолютно ничего не понимал. Ну редкостно глупый еврей.

Борд-эль

Жако, пьяный в звездопад, вопил сквозь пронзительный визг и сигаретный дым:

– Рассвет идё-от, рассвет идё-от,

А человек – он идио-от.

Нет, идёт рассве-ет, идёт рассве-ет,

Тупее че-еловека нет…

Остальное было погребено под звоном швыряемых об пол стаканов: Люсиль охватил приступ страсти.

– Бебе, будешь морщить носик – я тебя по-настоящему брошу, – мокрые губы Люсиль прелестно разбрызгивали шампанское «Моэт-Шандон» в переменной огневой позиции.

– После того, как он выбросил уже четыре синеньких, стофранковых? – с насмешкой возмутился Сунтов.

– Тьфу на тебя, Иван! Я поверю в восхищение моей персоной только если человек окончательно разгромлен. – Подбородок Люсиль ласково тёрся о кругливо-блестящую щёку Бебе.

– Разгромлен? – Сунтов долгое время не мог прорыгаться. – А я-то думал, это слово означает беспробудное опьянение.

– Опьянение, c'est moi. Capito? – Люсиль сглотнула с чувством собственного достоинства.

– Capito, – гнусаво передразнила её Сюзанна, унтер-офицер которой тоже только что облился элем. – Передай-ка сюда стакан пены! Я хоть почищу штаны этому свинтусу.

– Рассвет идё-от… – Жако поперхнулся, поскольку Люсиль, плечо которой хотело использовать его рот, прыснула ему в лицо глотком вина.

В это время мадам Розье, содержательница этого ансамбля, поскольку сами её губы были подобны борд-элю, шепнула Бебе на ушко:

– Deux cents francs pour les verres cassés.

– Deux… – блаженно прохрюкал Бебе и вырыл из кармана брюк, очень живо простимулированный белым бедром Люсиль, мятый комок денег, от которого отслюнил пять пятидесятифранковых купюр.

Одна купюра упорхнула на пол, в винную лужу: угодив прямо в подмётки Сунтова.

Мигом обезвинневший левый глаз Жако отметил этот удивительный отпад. Он немедленно вонзил свой каблук в носок ботинка Сунтова.

Тот жутко вскрикнул. Сложившись пополам от боли, он въехал локтем в майонез.

Когда пинок Люсиль отбросил его назад, на его стул, Жако уже давно сушил свою добычу, как наседка, между стулом и обоими своими полушариями.

Взвывшее от боли копыто Сунтова пресекало всякое заявление протеста; тем более что мадам Розье восторженно поглаживала ему поясницу, стараясь утешить:

– Я тебе Сюзанну кликну, да? Пусть выпьет с нами.

Сунтов благодарно целовнул её в жирную шею.

– Нет, идёт рассве-ет, идёт рассве-ет… – заливались от счастья пятьдесят франков Жако.

– Природа прекраснее всего, когда она тебя наслаждает, – высказался унтер-офицер Блех, в миру литератор, ныне уже одинокий, и стал меланхолически таращиться на феерические бёдра Сюзанны.

Величавый граф Рэгтайм уже резиново похотливился из основного салона.

Благородный череп Блеха, обритый наголо, уже завис над столом, как отрезанный. Но вдруг чувственно замер в воздухе: перед ним кругливо вспучились нежно оподоленные ножки Муше.

Однако, внезапно разочаровавшись в галунах и эле Блеха, она находчиво перенацелила свои посягательства на дрожащие колени Жако, который с дикой быстротой, хотя и хрипловато, обволок её:

– Нет, это ты мой рассве-е-ет…

– Есть одно-единственное решение учения гипотез, – вскричал совсем уж ни к селу ни к городу Сунтов. – Коитировать единым махом до победного конца.

– Не единым махом, а в одном борделе, – вскричал Жако.

Тут же Муше постаралась втолковать его опьянению, что именно там он и находится.

Но Жако уже снова стенал:

– О, человек – он идио-от…

Муше, целиком проникшись этой мыслью, так резво спрыгнула с колен Жако, что он упал со стула; протёрла глазки кулачками, не примерещилась ли ей насиженная банкнота; и когда та взвилась, просушенная, в воздух, она нежнейше упрятала её в свою причёску и тут же упорхнула окрылённее, чем прежде.

Блех, пошатываясь, решительно и тяжело поднялся, склонный к мести из-за неотвязных ласк Сюзанны к Сунтову, проломился сквозь эти ласки и, набрав инерцию, обрушился на оторопевшего Жако:

– Эй, вы, рассве-е-ет, она что, унаследовала то, что с возу упало?

И тут же – к столику Бебе, уже зажав в своих писучих литераторских пальцах трепещущую ручку Сюзанны:

– Я сибарит, вы что, не различаете по масти?

– Браво! – взревела мадам Розье, всунула стакан Блеху в зубы и потом прижала его к своему животу.

Сюзанна вытянула свой сустав так прямо, что забыла кричать. Но когда заметила это, прилежные губы Сунтова уже не дали ей наверстать упущенный крик.

Люсиль, увидев, как расширились зрачки