Последняя расхлябанность. Манифест дада и тридцать три уголовных рассказа - Вальтер Сернер

Бланш мгновенно отвернулась. Её пальцы снова зачастили.

– Ах, так всегда говорят, чтобы не ругать человека. Но мне Шунте всё равно симпатичен. Первое, что я о нём услышала, мне сразу же понравилось. Мне рассказали, что в восемнадцать лет он подался в Париж, чтобы стать великим преступником, и только если это ему не удастся, то поэтом. Ведь, правда, мило?

– И сколько же лет ему теперь?

– Тридцать девять.

– И всё ещё не поэт?

– Очень мило, правда… Но кто тебе сказал, что он не великий преступник?

– Моё чутьё и то, как он сочиняет. – Нуми с наслаждением вонзился зубами в хлеб.

– Но ведь он не поэт.

– Но зато складно врёт.

– Ф-ф, а ты знаешь хоть одного преступника, который не врёт?

– Нет. Но зато знаю врунов, которые так и не стали преступниками.

– Qu’est-ce que ça?.. Сам-то понимаешь, что сказал? – Бланш носилась по мансарде стрелой, чувствуя себя уверенно и потому довольная собой.

Нуми приблизился к ней, ещё более собой довольный, и дал ей возможность припомнить прошедшую ночь.

В ходе этого воспоминания Нуми удалось, ловко используя свои наручные часы, устроить так, что в половине второго Бланш пришлось посетить находящийся в коридоре кабинет, где она в таких случаях постоянно задерживалась дольше, чем следовало бы.

Почти пунктуально появилось добропорядочное подношение в образе чумазого оборванца лет десяти.

Весьма неаппетитный пакет, который содержал всего лишь поношенную – уже изрядно – юбку, Нуми приткнул у двери.

Но ещё больше, чем отсутствие долгожданного костюма, Бланш удивила городская телеграмма, поступившая в два часа.

Нуми сделал вид, что интересуется только дыркой на брюках.

– И ведь это уже в третий раз! – в гневе вырвалось у Бланш.

– Что именно? – рассеянно спросил Нуми.

– Ах, так, ничего.

– Послушай, – начал Нуми через некоторое время, поскольку ему удалось заметить под телеграммой подпись Шунте. – Насколько я припоминаю, у тебя ещё есть пять франков. Не пойти ли нам поесть?

– Ничегошеньки у меня больше нет, – Бланш напевала большую арию из «Аиды».

– Ага, Шунте!

– Тебя не касается.

– Ничего себе, великий преступник, перебивается с франка на франк.

– Ты просто ревнуешь.

– Вовсе нет. Но когда он попросил у меня взаймы два франка, чтобы в последний момент из-за голодной слабости не упустить верное дело на несколько тысяч, ему пришлось уйти несолоно хлебавши.

– Это правда?

– Такая же правда, как потеря восьми франков моим дружищем Кралупом, который был настолько наивен, что поверил, будто без этого взноса товарищу нашего Шунте в Роттердаме придётся на четыре года сесть в тюрьму, с тремя тысячами гульденов «считай что в кармане».

– Хм. – Бланш не на шутку задумалась.

– Кстати, когда ты давеча выходила, какой-то уличный мальчишка, пугало огородное, принёс для тебя пакет… Вот.

Бланш бросилась к нему.

И вдруг вскрикнула:

– Mais non! Да это же моя собственная юбка? А я-то её обыскалась, вот уже сколько недель.

Нуми пожал плечами и превосходно прикинулся ничего не знающим.

С юбкой на трясущихся коленях Бланш сидела несколько секунд, и лицо её не предвещало ничего хорошего.

Внезапно она, прищурившись, пристально глянула на Нуми, но тот и бровью не повёл.

И тут её нервы сдали. Она вскочила и закричала:

– Je ne comprends pas ça! Как у Шунте могла оказаться моя юбка?

– У Шунте? – мило удивился Нуми. – Наверное, он у тебя её украл.

– Послушай, Нуми! Шунте, когда сегодня заходил, обещал прислать мне костюм. И вот… Je ne comprends pas ça!

– Насколько я знаю, он приторговывает ношеной одеждой. Может, он и все свои товары добывает таким же образом, каким исчезла твоя юбка. Запас на складе так велик, что он, наверно, промахнулся. – Нуми разглядывал прохудившийся потолок.

– Так юбку, говоришь, принёс уличный мальчишка?

Нуми едва кивнул.

Губы Бланш жалобно скривились.

– Сколько всего он из тебя уже повытянул? – вдруг резко спросил Нуми.

Бланш, незаметно для себя соскальзывая во власть Нуми, тихо ответила:

– Где-то около тридцати франков.

Нуми неприкрыто рассмеялся:

– Ну, поскольку юбка уже не тянет и на десять франков, она должна была подмаслить тебя настолько, чтобы можно было потом выудить из тебя ещё тридцать франков. Нет сомнения, Шунте – великий преступник.

Бланш сокрушённо опустилась на сундук.

– Идём, детка, поедим у Бельтрами. – Нуми крепко сжал её плечо. – А там будет видно, если станешь слушаться.

Бланш кинулась ему на шею.

Невыносимое стечение обстоятельств

– …и когда я сбегал по ступеням церкви в Манхэттене, догоняя Элли, я наступил на голубя, раздавил его и упал в грязь, – Берт жалко шмыгнул носом.

– Элли? Кто это? – Эрик массировал один за другим свои пальцы и дёргал их, добиваясь, чтобы они щёлкнули. – А, да. Это не та, что слюнит коробку из-под сигарет, когда хочет загримировать следы побоев?

Глаза Берта, и без того не особо красивые, зверски выпучились:

– Во-первых, Элли сейчас служит в одном бруклинском магазине, а во-вторых, я хотел бы принять ванну.

Эрик тихо сунул печенье на язык, и тот быстро утянул его внутрь.

Виски Берта набухли кровью:

– Так что?

Эрик, который волнение других всегда воспринимал как несправедливый раздражающий момент, недовольно проглотил пережёванное:

– Природные ландшафты нагоняют на меня тоску, а ты – постоянное огорчение.

Толстые крылья носа Берта злобно спались. Ведь что ни говори, а он лелеял эту мысль – воспользоваться безраздельно ванной комнатой.

Эрик, заслышав шаги в коридоре, забыл про него.

Менетта мастерски пронеслась по паркету и в аккурат перед креслом сделала молниеносный поворот так, что без промаха угодила внутрь:

– О боже!

После чего она, не обращая на Эрика ни малейшего внимания, принялась подкрашиваться не меньше чем дюжиной разных карандашей одновременно.

Эрик вразвалочку подошёл к ней сзади и стиснул сверху её яблочные грудки.

– Вот этого я не люблю, – прочирикала она, однако не препятствуя Эрику.

При этих словах – характерном обороте Менетты – по торсу Эрика и примыкающим к нему частям прокатилась сладостная волна.

Затем он для верности спросил:

– Ты не знаешь, где Джек?

– У Мабели.

– А Бобби?

– Бобби застрелился.

– О, чёрт! А у меня с ним была назначена встреча.

Менетта восхищённо напялила губы Эрика на свой свежедышащий рот…

Остекленевшими глазами Эрик вылупился на целомудренно трепещущие грудки Менетты, которая потом, как водится, заснула. И вдруг услышал из ванной приглушённый крик:

– Эрик, полотенце!

Вот навязался-то на его шею. Он возмущённо покачал головой. Потом, со скрежетом зубовным, встал.

У ванны, облицованной кафелем, он поскользнулся и кувырком полетел в чёрную от грязи Берта воду.

Берт, вовремя успевший выхватить полотенце из взметнувшейся