Последняя расхлябанность. Манифест дада и тридцать три уголовных рассказа - Вальтер Сернер

Блеха, двинула своей босой тремолирующей ножкой ему в чресла, удовольствие которых мадам Розье быстро перевела на себя, массируя щуплую шею литератора своим жирным локотком до тех пор, пока благородный череп не подставился под её опущенный для этой цели ротик.

– Бебе, ты меня любишь? – пролепетала Люсиль, вспотев от выпитого.

– Во всех местах. Это же дураку видно, – Сунтов подвинулся к Бебе сбоку, прикрываясь, как щитом, целуемой Сюзанной.

И пока Люсиль, словно зачарованная страстными кивками Бебе, забивалась ему в брюхо, колено Сунтова крепко притиснуло кулак Бебе, в котором тот сжимал последние банкноты, к деревянному подлокотнику кресла так, что ладонь раскрылась и без труда дала себя опустошить.

Чем больше Бебе, чувствуя, что это не к добру, метался под накалом страсти Люсиль, тем больше распалял её. Он пыхтел, хватал ртом воздух, крякал, свистел, кряхтел и пускал слюни.

Люсиль орудовала целеустремлённо. В конце концов она с хорошо рассчитанным воодушевлением опрокинула стол и крикнула, отставив от себя голову Бебе:

– Сдавайся же! Сдавайся! Иначе ты меня не любишь!

Мадам Розье благосклонно кивала и тщетно пыталась пленить Блеха, который одной ногой уже стоял меж ног Сюзанны, покинутых Сунтовым.

Бебе потрясал своими вознесёнными горе́ кулачками и грозил:

– Сунтов, Сунтов, отдай мне мои…

Сунтов подскочил к нему с преувеличенным усердием:

– Галуны? Что, мой божественный покровитель?

– Мои, мои… – растерянно переливался через край Бебе.

Сунтов метнул ему в живот Люсиль.

– Украли! Украли! – готовые лопнуть, побагровевшие щёчки Бебе отвратительно тряслись.

– Что? – Люсиль, окончательно обидевшись, отпрянула:

– Ах ты, свинья разгромленная! И это вся твоя любовь? Что ты несёшь? Я – украла? – Она сорвала с себя, не без удовольствия, свои трусики.

И поскольку она увидела, как Муше, тоже оказавшаяся в чём мать родила, и Жако в потасовке забились за угол, она, из профессиональной солидарности, влепила кое-как пощёчину Бебе.

Мадам Розье с весёлым отчаянием бросилась на неё, Блех – на Сюзанну, Сунтов – к двери.

Аристократичный фокстрот Масиоза задавал всему этому такт.

Когда при энергичном содействии основного салона постепенно водворилась умеренность, Сунтов, беспрерывно целуя восемьсот франков, вскочил в такси, захлопнувшаяся дверца которого успела только подмигнуть мадам Розье.

Вернувшись в салон, она вырвала, в интересах дела и с дальним прицелом на Блеха, Сюзанну из его длинных рук, звучно поддала ей под зад и взвизгнула:

– En avant! Au salon!

Блех, который и без того давно боялся, что его пяти франков не хватит, набросился, несчастный, но всё же отчасти довольный тем, как всё устроилось, на остатки вина, лепеча:

– О, как мне нравится это отребье жизни!

Люсиль давно смылась. Она смывала в своей ванне вино и тоску, временами нашёптывая:

– Сунто́фф, ты тип-тофф!

Бебе валялся, толстый труп, накачанный вином, в мерцающей тёмной луже. Глаза его потухли. Никто его не побеспокоил.

А Жако, который счёл свои пятьдесят франков безвозвратно потерянными, вдруг почувствовал себя востребованным сзади. Персиковая щёчка Муше потёрлась о его щёку:

– Идём, малыш, переспим, ты такой сильный…

Жако, только что заприметивший голубоватую полоску света поверх оконной шторки, дико завопил:

– Рассвет идё-от, рассвет идё-от!

А мадам Розье подло осклабилась, подваливая к Блеху. Её губы медленно свернулись внутрь. Борд-эль исчез.

Великий преступник

Проснувшись, Нуми услышал разговор.

– А, Бланш. А почему не своим голосом говоришь?

Нуми сонно прислушался.

– Шунте!

Он моментально сглотнул дыхание, окончательно проснувшись, и замер.

– Ты же меня знаешь, Шунте, – услышал он голос Бланш.

– Просто я не выспалась. Вот и всё.

– Ладно. Итак, восемь тысяч, считай, наши. Ты должна быть в половине третьего в кафе «Лирик». Пожалуйста, слушай внимательно…

Голоса повернулись в другую сторону.

Нуми заворожённо оттопырил уши, но снова различать слова начал только через несколько минут.

– Персональная легенда просто замечательная, – хихикала Бланш.

– Ты моя троюродная, сводная кузина, бельгийка и всего три недели как в Женеве. Замётано. Пожалуйста, никакой отсебятины. Это разбудит подозрения или просто создаст впечатление глупости. Дальше…

Дальше Нуми опять не расслышал. Потом последовал голос Бланш:

– Но что же мне надеть? А?

– Pas grand’chose! В половине второго к тебе придёт барышня, принесёт тебе синий костюм. Прими от меня в качестве добропорядочного подношения, крошка, для дела, для подобных случаев. Итак, я попросил бы, никаких лишних разговоров. «Мерси!» – и до свидания.

– Прекрасно. Где ты раздобыл этого гуся?

– Да, пустяки… Кстати…

Дальше опять для Нуми было неразборчиво. Он уже дрожал от нетерпения и любопытства, когда опять послышался голос Шунте:

– …Шлипская? Она со вчерашнего дня сидит с каким-то усачом в Нионе и мнит себя искусницей жизни, шалава.

– Да, а потом?

– Потом я пошёл потихоньку домой. И кто же отважно сидит у меня перед дверью? Кралуп. Вполне безуспешно хотел перехватить у меня денег, полчаса упражнялся во лжи и был отпущен мною с одной маленькой миссией… Он у меня на посылках, этот кретин… Кралуп, кстати, напоминает мне другого славного малого, такого неприметного субъекта, который вообразил себе, что отбрасывает крупную тень. Естественно, дилетант, ни на что не годится, хоть подпоясывайся им. Позавчера я прихватил этого простака в кафе, долго втирал ему мыльные проповеди, так что он только покряхтывал, а потом искрошил его в салат…

– И кто же это такой?

– Так себе, имечко с ручкой: Йонас Нуми, вот. Не знакома тебе эта птица?

– Мне?.. Пожалуйста, тише!.. Да, поверхностно знакома.

– Что тише, мышей боишься распугать?.. Итак, парень будто специально создан для того, чтобы его обводили вокруг пальца. Между прочим: стоит только подмазать парня, и он становится гладкий, как…

– Тс-с-с! Это из-за…

Шёпот. Под конец Нуми улавливал лишь обрывки слов Шунте:

– …В кафе я за тебя заплачу. Это всё-таки благоприятней действует. И перед этим гусем, пожалуйста, не держи никаких речей… У тебя не найдётся четырёх франков?.. Merci beaucoup… Хорошо сегодня выглядишь… Мы уже давно с тобой не…

– Adieu. Прошу тебя, сейчас оставь меня…

– Excusez, madame. Я и забыл: не выспалась… Au revoir!

Дверь в комнату открылась.

Нуми медленно вдавил голову в подушку.

Тут же Бланш метнулась к занавеске и с облегчением вздохнула, увидев Нуми, спящего невинным сном. И тут же бурно его разбудила.

Позже Нуми сидел в углу со стаканом чёрного кофе и благодушно разглядывал Бланш, которая прилаживала перед зеркалом свой шиньон.

– Тут Шунте на минутку забегал, – Бланш напряжённо следила через зеркало за лицом Нуми.

– Ну. – Нуми, зная, что она его видит, с упоением глазел на свой кусок хлеба.

– Что ты о нём думаешь? – Руки Бланш замерли на её волосах.

Нуми посмотрел ей в глаза с безукоризненным чистосердечием: