Последняя расхлябанность. Манифест дада и тридцать три уголовных рассказа - Вальтер Сернер

возымело такое действие, что гость опрометью кинулся за дверь, побежал вниз по лестнице, споткнулся, кубарем скатился через десять ступенек и разбил себе нос, из-за чего потерял столько шарма и времени, что был уже не в состоянии не только надеяться когда-нибудь обладать госпожой Кроль, но даже вынужден был смотреть со стороны, как это удалось его собеседнику.

Персик

Роже́р только что преодолел внушённую себе самому боязнь взять свою руку и намеревался снова пуститься в путь, как вдруг почувствовал, как что-то мягкое коснулось его локтя.

– Куда же вы? – Рядом с ним стоял длинный Жак.

– А, это вы. – Рожер описывал напряжённым указательным пальцем заклинательные круги.

– Сегодня я вас просто так не отпущу. Почему же вы не захотели мне давеча сказать? Про Вивьет? А?

– Что же? – Рожер нерешительно смотрел на свой палец, а потом с мучительным стыдом перевёл взгляд на асфальт.

– Вы что, не слышите? Или это опять кокаин?

Рожер невыразимо медленно пустил свой взгляд взбираться по нему вверх, дважды добросовестно сплюнул и потом криво улыбнулся:

– Сожалею.

– Прав был Дивиликовский. Действительно очень трудно составить о вас мнение.

– Этот верблюд Дивиликовский! – сказал Рожер из-за усталости и потому добавил: – Никакое мнение не может быть правильным настолько, чтобы оно не было при этом живительно ошибочным.

Издалека, с улицы Св. Анны, до них донёсся страшный грохот. В течение секунды все прохожие казались очень плохо сфотографированными; затем они вытянули шеи, выпучили глаза и подняли страшную суматоху.

– Это хорошо. – Глаза Рожера блеснули белёсо, но глуповато.

Длинный Жак, явно глубоко встревоженный, тискал локоть Рожера:

– Идёмте, выпьем со мной аперитив, это будет…

– Нет, – резко сказал Рожер, однако ему пришлось подавлять властно зарождающуюся улыбку тем, что он сунул в рот мизинец и принялся его сосать, как слабоумный.

Длинный Жак пожал угловатыми плечами, скорее огорчённо, чем самодовольно, и в два счёта отпустил локоть Рожера:

– Значит, нет… Как орёт этот парень!.. Адью.

Рожер влажно смотрел ему вслед, лопоча:

– Тирили-тирили… – и нежно взял себя ладонью за затылок.

Это движение разом подняло ему настроение. Оживившись, он направился по диагонали на противолежащий тротуар и, в конце концов, завернул в трактирчик, недовольный своим решением, но всё же слегка над ним посмеиваясь.

Подвалившее тучное тело хозяйки неотступно удерживало его глаза до тех пор, пока он не сел. После этого оно принялось обрабатывать жирное пятно величиной с ладонь на столе.

Услышав глубокий, как погреб, голос хозяйки, он почувствовал, что неотвратимо ухмыльнётся, как только поднимет на неё глаза. Тем не менее, он тут же сделал это, однако его мимика распалась из-за хорошо подогнанного перехода тона.

Пока хозяйка смущённо наливала ему пикон, он с педантичной тщательностью закуривал «Maryland-Burrus» и после первой затяжки закатил круглый, как ядро, взгляд в левый, больший глаз хозяйки.

Как бы то ни было, уходила она от его стола уже несколько иначе: семеня, нетвёрдо и расплывчато.

В зрачках Рожера сверкнула насмешка. Потом он злобно прислушивался к шумам, доносящимся с улицы, пока его ноги, оставшиеся без присмотра, с шарканьем не сползли вперёд.

Он испуганно поднял взгляд: прямо в глаза хозяйки, которая пенно зарделась и блудливо повела локтем.

К счастью, сигаретный дым, поднимавшийся по его щеке, так больно защипал ему глаза, что он без всякого мог их закрыть.

Когда он их снова открыл, напротив него сидел длинный Жак.

Что-то распущенное, возникшее за это время в его роже, особенным образом озадачило Рожера.

– Вивьетта всё ещё любит вас. – Длинный Жак очень старался при этом поймать взгляд Рожера.

– Так. – Рожеру удалось удержать тонкую улыбку, которую он счёл уместной.

– Да.

– Или, может, вы её любите? – Ещё вываливая на язык этот язвительный вопрос, Рожер уже почувствовал, что не ошибся.

Длинный Жак забыл удивиться, настолько он был захвачен врасплох. Затем он пропел, но – хватило ума – всё-таки тихо:

– Нет.

Дурацкая гримаса свела левую щёку Рожера и зависла на ней, слегка дрожа.

– Дивиликовский, которого вы считаете верблюдом, вот уже восемь дней живёт на содержании Вивьетты. – Тонкий большой палец длинного Жака кокетливо шнырял туда-сюда под его носом.

– Ну что ж.

– Он оболгал вас перед ней, чтобы добиться этого.

– Ну что ж.

– Мне всё это не кажется таким уж само собой разумеющимся, как вам.

Рожер приблизил свою правую ноздрю сантиметра на два к тыльной стороне ладони, и откуда-то возникший на ней белый порошок так же внезапно исчез.

– Что же привело вас к убеждению, что Вивьетта всё ещё любит меня?

– Вчера она попросила меня сказать вам, что хочет поговорить с вами.

– Передайте ей, что я не вижу в этом смысла.

– Хорошо. Я передам. – Голова длинного Жака поднялась вверх, как воздушный шарик.

– Значит, я был прав, – Рожер сумасбродно осклабился.

– Что-о-о? – Черты длинного Жака разъехались.

– Дивиликовский и его новая подружка Кло в последние четыре дня почти непрерывно были со мной.

– Да-а?

– Да.

– И поэтому, значит, я люблю Вивьетту? – Надолго затянувшаяся неподвижность длинного Жака была, несмотря ни на что, достижением.

– Да, – резко сказал Рожер. – Ибо сегодня я долго разговаривал с ней о самых разных пустяках.

Длинный Жак, казалось, ещё немного удлинился, поднял брови на прямо-таки неправдоподобную с точки зрения мимической техники высоту, сделал молодцеватый шаг назад и запел:

– Je sais que je suis très joli…

Ещё до того, как он достиг выхода, Рожер прыснул ему вслед:

– Ничем не могу тебе помочь, ты… персик. С этим вопросом только к ней!

И затем лукаво пробормотал:

– Ложь как была, так и остаётся лучшим средством уличения во лжи.

Позднее он простился с хозяйкой с неожиданной для себя самого экзальтацией, эффект которой он, однако, разрушил, когда его угораздило прочирикать, обернувшись от двери:

– Тирили-тирили…

Редкостный час Куле

Увидев её крепкие ноги, он клятвенно положил руку на сердце.

Она заметила это и непринуждённо подошла к нему.

Он с отрадной естественностью усадил её на стул рядом с собой, заказал для неё аперитив, а через полчаса они лежали в его кровати, находящейся неподалёку, которую она спустя ещё полчаса покинула с такой однозначной неохотой, что Сассо не дал ей ни сантима, но зато назначил рандеву.

После двух дней в высшей степени прямых, немногословных и именно поэтому весьма счастливых отношений Сассо, решив, что пришло время начать разумную жизнь, вдруг предложил ей купить себе новую шляпку и новую сумочку.

Мария лишь улыбнулась: примерно так всегда и начиналось.

Сассо обрадованно сказал:

– Не обижайся. Ты просто врождённая «наследница».

Мария улыбнулась ещё шире.