Последняя расхлябанность. Манифест дада и тридцать три уголовных рассказа - Вальтер Сернер

Трамвай остановился. Какая-то изысканно оформленная элегантная дама вошла и встала у самого подбородка Филиппа. Не сразу осознав, насколько это прикосновение взволновало его, он попытался, шумно принюхиваясь, установить, чем же она пахнет. Привлёкши, в конце концов, внимание и дамы, а тем самым и своё, он решил спросить об этом у неё самой.

В этот момент трамвай опять остановился. Дама вышла. Площадка опустела.

Филиппа это подкосило: всё напряжение разом покинуло его, и он привял. Трамвай его обидел. Пошатавшись, он побрёл в середину вагона и плюхнулся на скамью – так, что даже больно стало. Он смутно ощущал кисловатый запах пассажиров и видел мягкий идиотизм их лиц.

Наконец его стало раздражать всё: стук колёс, шатание кондуктора по вагону взад-вперёд, дребезжанье стёкол, ропот разговоров, прикосновения сбоку чьих-то пожилых конечностей.

– Пр-р-рочь отсюда! – прикрикнул он вполголоса сам на себя.

Однако когда трамвай остановился, он упорно продолжал сидеть.

Его раздражение возросло из-за этого ещё больше. Глаза уже безумно блуждали, руки не находили себе места. И незадолго до следующей остановки он, ничего не соображая, ринулся к выходу так, что несколько женщин оглянулись на него, поощрительно хихикая, и выпрыгнул ещё во время движения.

Ни о чём определённом не думая, он выбрал на Виттенберг-платц самое безлюдное направление. Внезапное желание развалиться на кушетке в своей сейчас наверняка ещё не прибранной комнате, небрежно покуривая, вызвать колокольчиком Джульетту и спросить её… ну, к примеру, спросить, отчего сейчас в Берлине не устраивают массовые митинги с требованием введения борделей под охрану государства, охватило его с такой силой, что он уже подумывал, не поехать ли, в самом деле, в свой отель. Но он всё же предпочёл завернуть в закусочную на углу, купил бутерброд с ветчиной и алчно вонзился в него зубами. При этом он улыбался, чёрт знает почему, усмехался, кокетливо приставлял левую ступню над правой и бережно потирал себе зудящий лоб.

Когда он снова вышел на улицу, ему казалось, что все смотрят на него презрительно, а полицейские над ним смеются. Враждебно нахохлившись, с миной, предвещающей самое мрачное, он шагал всё быстрее и скоро разогнался до гротескной спешки, из которой его вырвал один прохожий, чуть не сбитый им с ног.

Поскольку тот не извинился, Филипп его мастерски обложил, что, однако, не возымело никакого действия.

Филипп, с очевидностью сожалея об этом, неотрывно пялился на мостовую на месте происшедшего инцидента. Но через некоторое время в поле его зрения попал колышущийся подол прохожей, из-под него показалось колено в красноватом чулке и снова исчезло.

Когда он поднял голову, то по зажатой под голым локтем папке узнал ту самую малышку, вздёрнутые плечики которой его задетые чувства до сих пор ещё хранили в себе.

– Чёрт возьми! – с ударением сказал он, подстёгивая себя, и элегантно бросился к папке.

Тут Филиппа охватило такое презрение к людям и жизни, что его смело можно было бы назвать неистовым, и он сказал с пленительным выражением:

– Барышня, хоть вы ещё и малолетка. Неважно. Всё равно: сочтёмся.

Влажный взгляд, остолбеневший от неожиданности, был не в силах привести Филиппа в замешательство.

– Сочтёмся! – жутко взревел он. – Сочтёмся сейчас же!

Малышка испуганно вскрикнула и бросилась бежать.

Филипп немедленно сделал то же самое.

И делал ещё некоторое время.

Затем его рвение стало стремительно убывать.

Наконец он остановился, слегка запыхавшись, и вздохнул:

– Чёрт возьми! – Однако с тайным удовольствием от самого себя.

Как у Клары лопнуло терпение

Клара знала, как важно для Клера, какое он производит впечатление. Поэтому Сьюзи, их фаворитку, она отводила с его пути так долго, как могла, пока он, рассладострастившись, всё же не добился Сьюзи тем, что в нужный момент пожелал вина и кой-чего ещё.

Вино Клара, ни о чём не подозревающий ангел, купила, а от кой-чего ещё – решительно отказалась:

– Я больше не хочу, ты понял? У меня больше нет охоты разыгрывать из себя твою дурочку. Пожалуйста, если угодно, можешь не хранить мне верность. Останемся хорошими товарищами, хочешь?

Клер хотел и потому предложил ей обмыть их новое товарищество не в своей, а в её квартире.

Клара, которая на местных выборах, из-за шума не пригодных к употреблению, уже решила, что её месть начала осуществляться, чуть не уронила свою бутылку, когда запрыгивали в трамвай. По счастью, Клер в последний момент оказал ей поддержку, поддев её снизу кулаком.

Прибыв на место, пили, приглушали гласные, когда Клара повышала тон, и вершили, по-настоящему празднично, братство такой степени близости, что Клер, почувствовав, что уже не сможет придерживаться принятых договорённостей, больше не прислушивался к шагам на лестнице и начал добиваться своего.

И вот тебе на: Клара, глумливо смеясь, вскочила, щедро осклабилась и выпалила:

– Нет, мой дружочек, ты не по адресу. На сей раз ничего не выйдет. Лафа закончилась. Раз и навсегда!

Клер разозлился вдвойне: где, чёрт возьми, застряла Сьюзи, которой госпожа Ахзельаст по его распоряжению должна была сказать, что Клара ждёт её сегодня вечером у себя?

А Сьюзи попала в беду. Причём внизу, в парадной дома. Беду представлял собой один господин, который старался её оприходовать, воспользовавшись темнотой на лестнице.

Окончательному успеху воспрепятствовал грохот двери, которую Клара, уже наполовину пьяная, захлопнула за собой.

Поэтому Клер вскоре и очутился в приятном положении, получив возможность крикнуть: «Войдите!» и, всё ещё пребывая в возбуждении, пожать возбуждённую ручку Сьюзи.

– А где же Клара? – прошептала Сьюзи, судорожно стремясь достичь ближайшего зеркала.

Клера, напряжённо обдумывающего тактику, от ответа избавила донёсшаяся в этот момент с лестницы и набирающая силу перебранка, в которой заливистое сопрано Клары стало вскоре доминировать.

– Ой, что же там случилось? – пролепетала Сьюзи, нисколько не ослабив при этом внимания к своей причёске.

– А, чепуха! – отмахнулся Клер, который от всей души – правда, лишь мысленно – прищёлкнул языком, заслышав, что бранящиеся голоса переместились в соседнюю квартиру, и, разом смекнув, что у него в руках есть всё необходимое, прижал к губам Сьюзи бокал вина.

Сьюзи, приведённая зеркалом в состояние довольства, которое уже само по себе зачастую есть успех, с улыбкой выпила и с расположением ответила на призывный взгляд Клера, который тот выстроил с особым мастерством.

Это было с её стороны весьма легкомысленно. Ибо в мгновение ока Клер отнял у неё бокал, завернул ей руки за поясницу, прижал их там одной правой