Последняя расхлябанность. Манифест дада и тридцать три уголовных рассказа - Вальтер Сернер

– Кудлахер-штрассе, 16.

– Да, вот это память! – мечтательно вздохнула Милли…

Под вечер следующего дня Дунгиежский купил у Титца светло-серый костюм, на брюках которого красовались тёмные лампасы, коричневую шляпу с залихватски загнутыми полями и чёрную трость с набалдашником из слоновой кости.

Улучшив таким образом свой облик, он появился вместе с Милли в баре «Одеон» в пять часов, куда к этому времени стянулся только развлекающий персонал и где директор – по настоятельной рекомендации Милли и всех присутствующих – нанял его зазывалой с начальным фиксированным жалованьем в сто марок ежемесячно и десятью процентами от заказанного спиртного. В этом же качестве он был и частным образом – в пополаме – ангажирован Милли, которая уже видела в нём самый выдающийся ум континента и идеал своей мечты.

Несколько недель спустя Дунгиежский частным образом, с фиксированным месячным содержанием, снабжал клиентами и прочих дам и вскоре славился не только как величайший аттракцион дефиниций популярного заведения, но и слыл – под именем «длинный Ский» – самым великим зазывалой Мюнхена.

Два болвана

Шум, будто гребётся сотня кур, уже принял затяжной характер.

Пуфке делал вид, что его ничто не беспокоит:

– Да, и только я прилёг на софу рядом с дверью, которая отделяла меня от соседа…

– Потому-то комната и называется отдельной, – простонал Поллак.

– Итак, я устроился по возможности прилично в пансионе на Курфюрстендамм. И тут из пневматической почты выстреливает бумажонка: «Уже запахло жареным. Прощайся. Да побыстрее. Твой Бум-бум!» Позвонить горничной, упаковаться, вызвать машину – это раз.

– Это уже три! – язвительно рассмеялся Поллак.

– Момент! Ты знаешь Риту Пепиллу? Жонглёршу! Нет?

Кончик языка Поллака презрительно ласкал его верхнюю губу.

– Ну, она тогда жила в том же коридоре и зашла ко мне в самый разгар скоропостижных сборов. «Что это ты делаешь?»

– спрашивает. «Я съезжаю», – говорю я, а сам только и думаю: скорей-скорей! «Ну-ну, и куда же?» – спрашивает она и пялится на меня так, будто я зоопарк. «В Швейцарию!» – говорю я. Но тут эта бестия поднимает такой визг, что всё могло пойти насмарку, и мне пришлось заткнуть ей рот носком…

– Вот тебе и на! – взгляд Поллака разочарованно угас.

– А ничего была бабёнка, Рита – ф-ф-ф-ф… Момент! – Пуфке вскакивает и пинком вышибает из рук молоденькой по всем человеческим меркам барышни кастрюльку, которую та уже давно терзала и скребла планкой от корсета: – Ну, я тебе задам!

– О времена, о нравы! – со знанием дела констатировал Поллак, вымучивая улыбку.

– А ты заткнись! – прикрикнул Пуфке, очень рассердившись, поскольку принял это за обиду, а Эмма, молоденькая барышня, произвела нечто, с виду похожее на обморок.

– Юлиус, стоп! Эммочка сти-симулирует! – прикинул Поллак, пристально нацелив на Эмму чёрный глаз.

– Ф-ф! – мгновенно фыркнула та и весьма гибко повела полуголым плечом. – Болтуны! С сегодняшнего дня я сплю только с моим плюшевым мишкой.

– В натуральную величину? – хихикнул Поллак.

– Вот вам всем. – Левая рука Эммы энергично и многообещающе ухватилась за грудь. Тем не менее, она медленно скосила глаз на Поллака.

– Ну что же, плюш приятно согревает! – Грамотная речь Пуфке призвана была подчеркнуть столь необходимую в данном случае невозмутимость, но имела всё ту же столь часто повторяющуюся судьбу – произвела комический эффект.

Послышалось хихиканье и прыск.

Пуфке, не предчувствуя худого, собрался рассказывать дальше:

– В Швейцарии…

– Хватит уже! – зашипела Эмма. – Сдалась нам твоя Рита.

И Поллак тут же подхватил:

– Юлиус, не будь таким холодным.

Пуфке и теперь ещё не заподозрил никакой угрозы и величественно предложил сыграть в покер.

Поскольку тут же выяснилось, что число карт, необходимых для этого занятия, не выходит за пределы восемнадцати, Эмма решительно поправила свою причёску, с вызывающе сложным изгибом поднялась и сильно, но безукоризненно по форме сплюнула.

– Ну, уж это, однако… – Пуфке беспокойно застрекотал картами.

Голова Поллака покачивалась маятником – то отягощённая думой, то исполненная надежд.

Внезапно Эмма крутнулась на каблуке (с особой лёгкостью, поскольку без резиновой набойки), рубанула воздух рукой так, что пальцы хлестнули, и пропела:

– Сало́, милый, так ты идёшь со мной?

Карты в руке Пуфке затрепетали, будто желая снискать к себе расположение.

Но как только восточные ноги Поллака пришли в восхищённое движение и в конце концов шагнули, Пуфке пришёл в себя и иронически протрубил:

– Эмма, возлюбленная Эмма, ты же стерва что спереди, что сзади.

– Слишком поздно! – усмехнулся Поллак и дерзко приобнял Эмму за бедро.

– Прощай, Юлиус, – сказала Эмма серьёзно, уже на пороге, и – намеренно медленно: – Эх, ты, парень!

Пуфке швырнул карты ей вслед – естественно, безрезультатно, а потому вдогонку ещё и надкушенное яблоко, которому посчастливилось попасть по высокопарно обернувшемуся носу Поллака.

Поллак вскрикнул, будто заученно, и бросился на Пуфке, от гнева искривившись ещё больше, чем обычно.

Топот. Хрип. Толчки. Возня. Катанье по полу. В пыли.

– Так. – Эмма выхватила, зажав, словно кинжал в кулачке, что-то тёмное, круглое, крикнула: – Ну и деритесь, ослы, пока кишки не выбьете друг другу! А деньги вот они, понятно? – и хлопнула дверью, не забыв её снаружи запереть.

Пуфке и Поллак мгновенно расцепились и посмотрели друг на друга.

Наконец Поллак прошептал:

– Вот болваны.

Номер на канате

– Я считаю вас толковым парнем, – начал Сторнелли.

Тевеназ слегка поклонился, презрительно скривив рот:

– Чего вы от меня хотите?

– Бесценный друг! – Сторнелли сделал преувеличенно степенный жест.

– Друг?

– Хорошо. Сперва теоретически-неотвратимое. Скажите мне, пожалуйста, что вы думаете о… – Сторнелли пренебрежительно цокнул языком, – о дружбе?

– Дружба? Плохое товарищество! Товарищество? Договорённость всё делить пополам, но эта договорённость, по сравнению с прочими договорами, имеет тот недостаток, что её нельзя обжаловать в суде.

– И я того же мнения. Но надо рискнуть. Ведь всё требует риска.

Тевеназ молчал.

– Вам что, даже не интересно? – спросил настойчивый Сторнелли.

– Я перестал быть любопытным с тех пор, как увидел Марго у Герарда.

Две пары глаз ненадолго и остро скрестились.

Лицо Сторнелли стянулось к серёдке:

– Так. – Он курил мелкими затяжками, с видимостью исключительного интереса к этому занятию. – А я и не знал, что вы знакомы с Марго.

Бездыханная пауза.

– Значит, Марго здесь. – Тевеназ торжественно и шумно выдохнул дым через сжатые губы. – И что она теперь, собственно, делает?

– Номер на канате! – Подбородок Сторнелли дрожал.

– Всё верно… Заарканивает!

– Вы молодец, правда, – Сторнелли сделал подкрепляющий жест.

Тевеназ опять поклонился.

– Итак, послушайте! Речь идёт не о мелочи какой-нибудь, – Сторнелли понизил голос. – В моём отеле остановился один амстердамский торговец-ювелир, который послезавтра едет в Мадрид. Такого зяблика я поджидал давно. Но мне не повезло. В