Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Они никогда не дружили, росли как-то параллельно, не испытывая друг к другу интереса ни в детстве, ни в отрочестве.

Склонная к насмешке, Татьяна называла его кузен, а иногда кузя или даже кузнечик. Девицы находили, что клички эти никак не идут Чернецкому.

Саша был уже на пятом курсе и ездил в маленьком «Москвиче». Студентов с машинами в университете было мало — единицы. Саша, когда разговаривал, вертел небрежно вокруг пальца связку ключей.

Одевался он тоже небрежно, но, вместе с тем — дорого, что не ускользало от завистливых глаз. Он один из первых надел кожаный пиджак, коричневый, сшитый за границей по спортивному образцу с кокеткой, с накладными карманами, и молодые ценители моды вздыхали именно от покроя: спортивная одежда была особенно дорогой, особенно престижной. Слово было новым, явившимся из иных стран недавно, но оказалось оно совершенно необходимым в обиходе.

Чтобы окончательно сразить однокурсников, кузен носил на выбеленной льняной сорочке кожаную бабочку. И — странно — бабочка эта не раздражала профессоров.

Маленький «Москвичок» кузена был для него жидковат— ему бы открытый «форд» или БМВ. И одна радость была у однокашников — завистливо кольнуть:

— Машинка у тебя никак нейдет к бобочке.

Кузен отвечал дружелюбно, разводя длинные руки, вращая на пальце связку латунных ключей, которые сверкали, как золотые:

— Виноват, исправлюсь…

И в дружелюбии его было столько превосходства, столько презрения, столько недоступного уверенного покоя, что однокурсники только облизывали губы.

То, что девицы млели перед кузеном, было естественно. Он называл их малышками, катал, сажая в машинку по две, по три, чтобы ревновали друг к другу и не ведали, какая из них главная для него. Иногда он ездил сам третий, беря какую-нибудь влюбленную пару и мягко, как бы виновато, исподволь показывая пентюху — приятелю, как надо ухаживать.

Ухаживал кузен весело, легко.

Однажды (об этом говорили уже с год) кузена хотели избить. Он повез катать приятеля с девицей. Повез в лес, пообещав, выйти погулять, пока они будут возиться в машине. Но вышло иначе. Пока приятель искал за опушкой место для автомобиля, кузен сделал дело. Вернувшись, приятель увидел красную, размягченную, обработанную свою даму с очами, полными виноватых и вместе с тем счастливых слез.

Кузену устроили было темную, но самосуд провалился.

Татьяна удивлялась, что дама эта (Нинка со второго потока) не скрывала своего падения.

— Это было так естественно, — говорила Нинка, и Татьяна чувствовала при этом соучастливую зависть, с которой никак не могла совладать. При этом она убеждала себя в том, что презирает кузнечика.

Однако когда разнеслась весть о предстоящей темной, девичье население задышало глубоко и решительно.

Впрочем, самосуда не вышло по другой причине. Кузен стал возить с собою овчарку. Собака ждала его покорно часами в незапертой машине — черная, как сажа, с огромными ушами, она выходила (именно выходила) из машины, учуяв приближение хозяина. Кузен совал ей в пасть бутерброд:

— Пойдем, Фискал.

Пес был без намордника, что само по себе подсовывало повод прищучить кузена.

— Она не любит намордника, как и я. Достаточно ошейника…

На ошейнике висели медали.

Родственное право Татьяны на небрежность к Сашке Чернецкому ревности не вызывало потому, что — все-таки— сестра. На одну претендентку меньше.

Но — Татьяна отметила — разговоры о кузене, разумеется, окольные, сводящиеся главным образом к просьбе познакомить, непременно кончались рассуждениями интимного рода. Девицы называли вещи своими именами. Имена были неинтересными в произношении. Это было даже не оскорбительно. Это было тоскливо. Приятельницы спрашивали равнодушно, будто для заведенного порядка, — ты уже или ты еще — и это тоже было тоскливо. Татьяне казалось, что все это было похоже на какую-то процедуру вроде необходимой прививки. Татьяна ощущала вокруг себя безучастное любопытство, которое не занимало ее, не вызывало никакого ответа и даже будто ее не касалось…

Молодой Чернецкий помогал Татьяне испытывать и превосходство и преимущество перед девицами. Он называл ее — ребенок, — чтоб подчеркнуть родство. Он состоял при Татьяне демонстративно, снисходительно. Он отвозил ее домой и вдруг предложил ей отобедать в известной «Избе».

Возле деревянного крыльца с навесом на шаровых, затейливо выточенных из цельного ствола колонках ждала чего-то небольшая толпа молодых людей. Привратник— такой же молодой парень, в нарочитой маскарадной поддевке, надетой на вышитую по вороту и по груди белую косоворотку — был надменен и глух к их уговорам.

Молодой Чернецкий спокойно, будто ничто его не касается, запер машину и слегка подтолкнув Татьяну вперед, пошел вслед к крыльцу. Привратник увидел его. шагнул к краю крыльца. Молодые люди обернулись. Татьяна смущенно поднималась на крыльцо.

— Александр Викторович, — сказал привратник и пожал протянутую Сашкой руку.

— Моя сестра, — оказал ему Сашка.

Привратник кивнул и — словно никого не было вокруг— открыл низенькую дверцу, окованную как бы старинным железом.

В нарочитом преувеличенно похожем на деревенскую избу загородном ресторане парни в вышитых косоворотках, стриженные, как в кинофильмах про купцов, носили подносы. Ноги их были обуты в лапти и онучи. Бред какой-то, — сказала Татьяна, усаживаясь на лавке.

— На этот бред, — потянулся к ней через деревянный струганый стол кузен, — записываются за месяц…

— Это и есть знаменитая «Изба»?

— Именно…

— И ты тоже записывался?

— Я — другое дело…

Она посмеивалась про себя над кузнечиком. Она видела, как на него пялятся женщины — ей было смешно и это. Они пялились из-за плечей и спин своих кавалеров.

— Зачем ты привез меня сюда? —веселилась Татьяна.

— Ребенок! — так же весело ответил он. — Святая Русь! Щи, каша и пироги!

Татьяна нашла способ применить новое слово:

— Я понимаю: это престижно!

— Еще как!

— Рассказывай, как ты сюда ездил со своими тетками.

— Буду я на них тратиться!

— Ты — жадный?

— Бережливый!

— Сашка, откуда ты такой богатый?

— Ребенок! Не говори глупости! Тщательно пережевывай пищу!

Сашка был здесь своим человеком. К их столу подходила, с ним здоровались, пытались присесть, но кузнечик отваживал желающих — это веселило Татьяну. Подошла затянутая в джинсовый комбинезон белобрысая— соломенные волосы — девица. Лицо ее, толково обработанное — синие веки, черные ресницы, красный рот, — было значительно старше фигуры. Сашка встал, протянул руку, заговорил по-английски.

— Эт из май систер, — сказал он.

Девица рассмеялась низко — басовито, потрепала кузнечика по щеке:

— Кузинаж — бон вуазинаж!

И отошла.

Татьяна вспыхнула:

— Что это за нахалка?

— Одна светская советская дама…

Кузнечик не боялся ничего и никого.

Он вез ее домой. На повороте узкого шоссе Сашка сделал что-то не то: раздался свист милиционера. Кузнечик спокойно вырулил