Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Если существуют погоны, — мягко сказал Макаров, — естественно вспоминать и слова, сопутствовавшие им… Юлия Семеновна, белых офицеров сейчас пытаются видеть благородными… По крайней мере в модных песнях и балладах…

— Как же вы читаете свои лекции? — сдерживалась каменной улыбкой Юлия Семеновна.

— Так же.

— Могу себе вообразить эту антисоветчину!

— Антисоветчину вообразить нетрудно, — слегка поклонился Макаров.

Иванов встал, отодвинул стул, подошел к Юлии Семеновне, наклонился, укладывая ей на плечо голову — шея к шее:

— Ма-моч-ка!

— Сын, — отстранилась Юлия Семеновна, — ты знаешь, я не люблю гаерства.

Иванов выпрямился, слегка покачиваясь, больше притворялся, будто пьян:

— Товарищи офице-р-р-р-ы! И — золотые погоны! Тоска по незавершенному! А завершить нельзя: нет господ, нет благородий — товарищи вырезали! Правильно, Сергей?

Это был вызов бабушке. Татьяна ждала взрыва. Бабушка всегда брала на себя ответственность за историю государства. Однако сейчас, вопреки ожиданию Татьяны, Юлия Семеновна сказала весьма дружелюбно:

— Сын, мне тебя жаль… Ты ничего не понимаешь… Слово «товарищ» было прекрасно, дети… Прекрасно…

— Мама, — возразил Иванов, — но это же не может быть обращением целой нации… И товарищи не стали товарищами…

И неожиданно запел:

— Ваше благородие, госпожа удача! Ты знаешь этот романс, Сергей? Поэт тоскует! Нет благородий и нет господ… А хочется…

— Я не знаю этого поэта, — сдерживалась Юлия Семеновна.

— Мамочка, — сказал Иванов, — белые офицеры бы ли звери не лучите красных… Может быть, даже хуже, изощреннее… Но именно о них тоскует поэт, который еще недавно воспевал комиссаров в пыльных шлемах… Пластинка переворачивается!

Профессор Макаров счел нужным погасить накал:

— Насколько я понимаю, речь идет о том, что из языка исчезло нейтральное обращение… Говорят — алё. эй, женщина, мужчина… А ведь были устоявшиеся веками сударь, сударыня…

Юлия Семеновна все еще пребывала в состоянии сдержанного спокойствия:

— Товарищ — это партийное обращение, доверительное… Мы мечтали об именах без фамилии и званий, без этих глупых родственных связей… Бабушка! Какая я бабушка? Я — товарищ Юдифь! А ты (неожиданно) товарищ Таня!

— Как красиво! — вскрикнула Настя. — А я?

— Ты — товарищ Анастасия…

Настя прыснула:

— Министр звонит: товарищ Анастасия! Чесальные станки покупать не будем! Валюты нет! А я ему — товарищ Вася, спасибочки тебе!.. Ой, Юличка Семеновна! Когда ж это было! К нему ж не подступиться! Его ж не так назовешь, он тебе голову отъест!..

Юлия Семеновна посмотрела на них, как они рассмеялись, но не ощутила обиды, а только печаль. Нет, они не понимали ее или не хотели понимать. Всякий раз, когда она пыталась говорить о том, что было важным и главным в годы ее молодости, они, как нарочно, кривлялись, гаерствовали, дурачились. Будто все это было глупо и никчемно. Но как это могло быть никчемно, если за это умирали? Ведь за это же умирали! Ведь за это же сокрушали судьбы и свои и чужие! Тяжелая свинцовая усталость наваливалась на Юлию Семеновну от беспомощности, от старости, от тоски.

Легкий летний дождь вдруг ни с того ни с сего забарабанил в стекло, брызнул в открытую створку.

— Грибной! — объявила Настя.

И вдруг Николка громко сказал:

— Товарищ дождик.

Это было сказано неожиданно и уместно. Юлия Семеновна обернулась, увидела капли на стекле и рассмеялась, как с облегчения:

— Товарищ негодяй! Подойди, я тебя поцелую!

Николка послушно слез со стула, подошел, Юлия

Семеновна привлекла его.

Они все тоже рассмеялись, но уже иначе — легко, весело. Детский вздор вызвал умиление всех их и ее тоже. Маленький мальчик как-то вдруг объединил ее с ними, объединил в пустяке, который оказался важнее всего. Юлия Семеновна поцеловала внука в голову, пахнущую влажной детской испариной:

— Когда ты был маленький, ты все время молчал… Мы все боялись, что ты глухонемой…

Татьяна поняла намек. Глухонемой — это в сторону Николкиного отца — глуховатого профессора Макарова. Товарищ бабушка недолюбливала товарища зятя.

— Дети, — все еще привлекала к себе Никол ку Юлия Семеновна, — вы ничего не понимали, не понимаете и не поймете… Ступай, Николка. Надеюсь, ты теперь пишешь грамотно?

Мальчику показалось, что бабушка печальна, он пожалел ее, но послушно отправился к своему месту.

Лаура внесла блюдо, сказала брату:

— Вынеси лучше эти тарелки. Анна, сиди, пусть поработает, нечего трепаться.

Иванов послушно взял стопку тарелок, вышел. Анна стала раздвигать посуду, разгораживая для блюда место. Лаура установила блюдо, вышла.

— Поразительно, — печально сказала Юлия Семеновна, — как устроены головы… Все так очевидно… И дети растут среди этой постоянной истерики: все осмеять, ни во что не верить…

Павел Кордин прикрыл рукой ее руку. Руки их были дряблые, узловатые в суставах. Татьяна посмотрела мельком на свои пальцы, на пальцы Сережки, стараясь определить начало этих узлов. Сережка будто понял ее взгляд, пошевелил рукою, даже притронулся большим пальцем к суставу среднего.

А Павел Кордин легко, еле заметно поглаживал маленькую руку Юлии Семеновны и улыбался тоже легко и еле заметно.

Неожиданно вбежал Иванов, размахивая газетой: — Вы это видите?! Высадка на Луну! Почему величайшее событие истории печатают на задворках?!

— «Известия»? — старалась быть спокойной Юлия Семеновна, отводя руку. — Ты дал почтальонке три рубля?

— Затем?

— Она поднялась, чтобы поздравить меня… За это нужно отблагодарить…

— Лаура дала ей кусок пирога!

— Мало. Людей надо уважать.

— Уважать?! — снова закричал Иванов. — Уважать? Вот! Отъезд в братскую Польшу! Идут красавцы! Президент сверхдержавы держит чинарик двумя пальцами, как слесарь домоуправления! Мыслитель! Я знаю наизусть ихние речи! Я хочу видеть лицо первого человека на Луне! Сенатор Кеннеди надрался и утопил свою бабу! Важное сообщение! Это важнее для нас, чем высадка на Луну!

— Ты можешь успокоиться? — тихо спросила Анна. — Поразительно, как у тебя все невпопад…

Николка не согласился с этим. Он понимал, что дядю Ваню обидели, обида была большая. Американцы высадились на Луне неожиданно и даже нечестно, потому что первыми должны были прилететь туда наши космонавты, но почему-то не прилетели. Наши космонавты всегда были первыми, и вот как нехорошо получилось. Он посмотрел на Сергея Суровцева и пожалел, что Сергей не космонавт, даже не летчик — а то бы он мог рассказать, почему так нехорошо вышло.

— Интересно, — какая погода на Луне? — спросил Павел Кордин, глянув в окно, в которое снова замолотил дождь.

Татьяна внимательно посмотрела на Сергея Суровцева.

Сережка неожиданно смутился:

— Вообще-то… Если серьезно… Мы отстали…

— Ну, и на сколько же мы отстали? — спросила Юлия Семеновна. Сережка вздохнул, выпрямился и против желания, а чтобы отвязались, тихо сказал:

— Навсегда.

— Как ты можешь так говорить! — хлопнула ладошкой Настя.

Татьяна почувствовала, что Сережка совсем не