Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

старшим в этой странной семье, к которой был причастен с пеленок. Суворовское училище с побывками, в одну из которых он обнаружил, что появилась девочка Танечка, потом училище, во время которого Танечка пошла в школу, потом — академия.

И вдруг он увидел Татьяну — чужую, взрослую, будто никогда прежде не существовавшую.

Он не хотел идти на юбилей Юлии Семеновны, но Настя решительно настояла и даже велела взять гитару.

— Ну, мама, гитара еще зачем?

— Споешь.

— Мама! Ну зачем там петь?

Однако гитару взял. С матерью он виделся нечасто и считал необходимым подчиняться, чтобы не огорчать.

Татьяна почувствовала, что растерялась. Она почувствовала также острую необходимость не показать ему свое смущение.

— Ты, оказывается, поешь? — сквозь зубы спросила Татьяна, увидав гитару.

— Приказано — пою, — улыбался Сергей Суровцев

— Ты выполняешь все приказы?

— Таня, — грустно посмотрел он ей в глаза, — я вижу, что ты выросла. Хуже того, я чувствую это… Здравствуй…

Татьяна покраснела…

Юлия Семеновна сидела за торцом стола. Она вдруг переменилась, как будто отдалившись от всех каменно и недоступно.

Она смотрела на всех отстранение, будто все они находились далеко-далеко и не имели прямого отношения к тому, что происходило в ней. Это были лица привычные, они явились в торжественных одеждах, чтобы почтить ее старость, то есть как раз то, что так болезненно угнетало ее уже немало лет. Они явились потому, что она — старуха и все, что они станут говорить ей, будет утешением, ложью, бессмысленной' болтовней. Она смотрела на них, как на неотвратимость, от которой необходимо оградиться. Она сидела выпрямленно, горделиво, даже как-то вызывающе. Она не хотела сдаваться им, хотя они пришли именно за тем, чтобы она сдалась. Сейчас они начнут ее славословить, сейчас они начнут произносить глупые речи. Она ждала этих речей не покорно, не тоскливо, а как-то иначе, повелительно, сверкая глазами и словно даже глумясь над всеми.

Макаров поднялся над столом:

— Юлия Семеновна, я говорю первым не потому, что меня уполномочили, а потому, что я так хочу… Вы — лучшее, что оставила нам революция…

— Как?! — немедленно возразил Иванов. — А бесплатное лечение-обучение? А мир во всем…

— Сын, помолчи, — строго сказала Юлия Семеновна, — дети, не надо речей… Я сама знаю, сколько мне лет…

— Нет, — возразил Павел Кордин, — так не годится…

Она звякнула ножом по тарелке:

— Ты вообще молчи! Когда тебе исполнилось восемьдесят, ты вообще избежал всего этого! Я тебе никогда не прощу!

Обычная вспышка ее характера развеселила, и все почувствовали неосознанную причастность друг к другу.

Татьяна относилась к бабушке двойственно — то почему-то жалеючи ее, то, наоборот, посмеиваясь про себя над нею. Отец говорил бабушке, когда она бывала чем-нибудь недовольна, всегда одну и ту же фразу:

— Мама, не надо было горячиться в семнадцатом году…

Фраза годилась на все случаи недовольства, но бабушка реагировала на нее по-разному — иногда смеялась, иногда злилась, а иногда даже серьезно приказывала:

— Не смей со мною так разговаривать! Болтунишка!

Отец обнимал ее, прижимал к себе и говорил:

— Болтунишка Керенский…

— Сын, — отстранялась от него бабушка, — Керенский был не болтунишка, а хвастунишка.

— Неужели? — притворствовал отец. — А кто же был болтунишка?..

Отец вдруг заговорил, как дорога ему бабушка, как он бывает несправедлив к ней, в чем кается. Дядя Павел любил бабушку всегда, и, должно быть, бабушка изломала ему его жизнь, но (Татьяна чувствовала) ему это не приходило в голову. Настя прослезилась, говоря свой тост. Лаура сказала кратко: «Мать, будь здорова», — тетка не желала много говорить. Промолчала и мама.

— Теперь от молодежи! — объявил отец.

Татьяна сказала:

— От молодежи выступал Николка. В самом начале.

— Прекрасно! — весело воскликнула Юлия Семеновна. — Довольно разговоров!

Сергей Суровцев сидел напротив Татьяны. Он встретился с нею глазами, и она вмиг поняла, что он ее понимает. Она улыбнулась, он тоже улыбнулся, и ей сделалось весело. Сердце Татьяны! сжалось от этого веселья. Татьяна встала и, цепляясь за спинки стульев, пробралась к Юлии Семеновне:

— Бабушка, дай я тебя поцелую…

— Поцелуй, — сказала Юлия Семеновна, не подавая щеки, а еще больше выпрямляясь. Татьяна поцеловала ее сморщенную щеку. Порыв иссяк. Бабушка была недоступна.

— Кушайте, кушайте, — суетилась Настя вокруг стола, подкладывая на тарелки, и Татьяна никак не могла вообразить тетю Настю в государственном кабинете.

Ели молча, как всегда бывает после питья.

Настя почувствовала первой, что надо разрядить тишину.

— Сынок, — сказала Настя, — спой…

Сергей Суровцев снова встретился с Татьяной глазами.

— Спой, — четко сказала Татьяна.

Сережка приник к инструменту, внимательно, чутко, пробуя струны. Выпрямился и, глянув на Настю, слегка наклонился к гитаре, стал играть складно, красивыми аккордами. Татьяна удивленно прислушалась. Это была игра не любительская, а серьезная, смелая, требующая уважения. Сережка работал правой кистью легко, всеми пальцами, с каким-то запасом уменья и с половины очередного аккорда запел:

Четвертые сутки пылает станица,

Кровавая светит над нами луна

Не падайте духом, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, налейте вина…

Песня была свежая, сочиненная, должно быть, совсем недавно по современной моде. Но пел ее негромким послушным баритоном ладный офицер в золотых погонах на широкоплечем кителе, пел как про себя, как про свою тоску, как про свою неудачу, страшную и непоправимую, от которой один выход — пуля в сердце. А между тем это был Настин Сережка, которого Татьяна помнила с самого своего детства — в широченных черных брючках из кадетского материала с красными полосками вдоль. Папа называл его надеждой русского милитаризма. Он был смешной, ненастоящий, как будто взрослые нарядили его, чтобы позабавиться.

Татьяна исподлобья глянула на отца. Далекая, одной ей доступная насмешка пряталась в уголках отцовских губ. Иванов сидел, установив на столе локти и прикасаясь пальцами к пальцам, не слушал, а вслушивался.

…А может вернемся, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, Россия — одна…

Сережка спел и продолжал перебирать струны, будто пел для себя и никого вокруг не было.

— Поручик, — насмешливо сказала Татьяна.

Сергей Суровцев внезапно хлопнул пятерней по струнам, глуша звук, и повернулся к ней с улыбкой:

— Говоря серьезно, капитан…

Юлия Семеновна удивленно посмотрела на Павла Кордина:

— Какая-то белогвардейская тоска…

— Почему — белогвардейская? — вступилась Настя. — Красиво же!

— Булгаковские мотивы, — улыбнулся Павел Кордин.

— Это так поют теперь в Красной Армии? — строго спросила Юлия Семеновна.

— Мама, — поправил Иванов, — не в Красной, а в Советской…

— Налейте вина, поручик Суровцев, — четко сказала Татьяна.

Юлия Семеновна подняла голову высоко, неудобно:

— Почему ты вдруг заговорила на этом забытом языке, Таня?