Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Спасибо вам… К нам теперь мало кто заходит…

Дроботов снова ожил, встал бодро, осоловелые бессмысленные глаза его вновь обрели твердость:

— Ладно тебе, Муся… И раньше никто не заходил, и теперь — никто… Ну — спасибо, все же уважил… Ты ступай, Иван Егорыч… Слаб я стал, отдыхать хочу…

Он проводил Иванова до двери и вдруг снова спросил:

— Ну, а что Каблуков-то?

Иванов подумал — пунктик у старика — сказал, утешая, как маленькому:

— Я ведь его вижу, когда позовет… Последний раз позвал после Чехословакии…

— Позвал, значит, — кивнул Дроботов, — душу отвести? Каялся?

— Да нет, не похоже. Скорее — гордился…

— Гордился… Он, Иван Егорыч, скажу тебе не для печати, топтался в этом вопросе — к кому переметнуться… Не-ет, это не тот народ, закалки там нету ни грамма… Давить надо было на корню, в январе… А они чикались…

Иванов поразился откровенности. Дроботов тихонько засмеялся:

— А когда свалят его — придешь?

— Пожалуй — приду… Учились вместе все-таки… Вы думаете, свалят его?

— А как же? — округлил глаза Дроботов. — Новую колоду разложат — свалят… Больно высоко залез… Да он-то что? Каблуков, Мудаков… Теперь народ одинаковый пошел, конвейерный… Каблукова лопоухий привел. Смех один — то лизал, а то — знать, говорит, не знаю, никогда не соглашался с волюнтарист… волюнтаристическими — и не выговоришь — идеями. Ну и — вырос… Так что это — гвардия известная. Целина! Смех один от этой целины… Жрать народу все равно нечего…

Жажда откровенности полоснула было Иванова: рассказать, как Володька сначала подстрекал его против целины, а потом перевернулся задом наперед.

Иванов сдержался.

Дроботов все говорил, говорил, — как исповедовался:

— Я тебе все скажу. Я был против целины и Каблуков твой против. Только он выкрутился, а я — вот он, на медвежьей' шкуре сижу… Мы с ним и против кукурузы были и бобовых этих…

— Как же, Никанор Тимофеевич?.. Помню, требовали вы эти бобовые…

— Требовал… Наше дело в том, чтобы требовать… А чего требовать — никто не знает… Что делать, чего не делать — никто, Иван Егорович, никто… От того и хотят там (кивнул на потолок), чтобы тихо было…

И с восторженным испугом на дряблом лице придвинулся к Иванову:

— Я чем держался? Тем, Иван Егорыч, что меня сам (ткнул пальцем в потолок) сам назначил! Уходя от нас, товарищ Сталин… Вот как дело было… Один раз поцеловал меня! Тридцать первого июля сорок девятого года! Так вот взял — и поцеловал (и, вздохнув о невозвратном). Они нас боялись… Ай-ай-ай, как боялись… Он на нас голову сломал, Хрущев-то! Не на Молотове-Кагановиче! На Дроботове! Это понимать надо… Коммунизм надо строить, Иван Егорович, а не звезды на себя цеплять… Сталин барахольщиков не любил… При нем шакалов не было вроде твоего Каблукова… Увидишь, что еще будет… Не в жилу мы, не в жилу… Каблуков! На покой меня… С орденом вдогонку…

109

Павел Кордин мыл посуду.

Радио помогало ему мыть тарелки долго и тщательно. Павел Кордин не вслушивался и не думал — голова была пуста какой-то ленивой пустотою, которая не утомляла и не давала отдохновения.

Павел Кордин вставил тарелку в проволочный лоток, тарелка не попала сразу, скользнула, издав дребезжащий звук, который вызвал вспышку интереса к радио-точке. Взвинченная бодрость неслась из динамика. О чем же они говорят наперебой, мужской и женский голоса в ящичке? Да, да, о еде. Они всегда говорят о еде, об урожае, о яйценоскости, о молочности, о мясе. Всего этого будет много, очень много. Это говорили всегда — еще из деревянных рупоров, еще из детекторных наушников.

Продовольственную заботу — вечную обузу государства, поколение за поколением принимали как наследственную болезнь, всем своим естеством, согревая ее в себе для детей и внуков, как природную стать, как природную суть. Болезнь эта как бы уже и не терзала, не беспокоила.

Павел Кордин слушал и думал, что вся эта бодрость звучала так, будто когда-то что-то было украдено и постоянно требовалось отводить от себя подозрения. Государственная ворожба, державные заклинания гремели по радио, серели цифирью со столбцов газет, бодрили с телевизионных экранов.

Павел Кордин подумал, что прежде эта бодрость не унижала слух. Когда же это было «прежде»? Сколько десятилетий слушал он то, что пытается и сейчас проникнуть в его уши? Были когда-то репродукторы, кажется металлические, или эбонитовые — рупор, как ухо, а ножка изогнута. Были огромные уличные рупоры деревянные, кажется, специальной фанеры. Были черные бумажные сплющенные, как тарелки, конусы, на перекладинке регулятор, громче-тише. Потом появились пластмассовые коробочки, разноцветные круглячки, ящички. Тяжелые могучие динамики давно заменили фанерные рупоры…

Но гремели они всегда одним и тем же — болезненным преодолением постоянно ощущаемой какой-то неохватной недостачи, которую исступленно пытались преобразить в достоинство…

Павел Кордин взял алюминиевую кастрюлю, в которой варил гречневую кашу. Кашу он готовил продуманно, она не подгорала. Мыть кастрюлю было легко.

И вдруг он рассмеялся, увидев висящую на дверной ручке связку — десять рулонов — туалетной бумаги.

Павел Кордин вообразил красивого белозубого парня, который распахнул руки, как для объятий, когда Павел Кордин, отстояв в очереди возле лотка у писчебумажного магазина, нес свою покупку:

— Папаша! Это же сколько ты еще собираешься срать?

Он тогда несильно хлопнул этого парня по плечу:

— Остроумно сказал! Молодец!

Парень отступил удивленно, вытаращился на веселого старика, приставил палец к кудрявому виску:

— Ты с приветом?..

— С приветом! — подтвердил Павел Кордин.

«С приветом», — повторил он здесь, на кухне, отколупывая пригоревшую все-таки крупинку — «половину рулонов нужно отдать Юле — это будет царский подарок. Сколько же я еще собираюсь, скажем… жить?»

Павел Кордин отмыл кастрюлю, стал протирать раковину, вымыл, вытер руки, прошел в комнату, взял из подставки трубку, стал набивать, думая об Иване, для которого государственная ворожба эта — источник насущной пищи.

Павел Кордин сказал ему как-то:

— Жизнь больше политики. Она настолько больше политики, насколько человек объемнее грязи, которая на него налипла, если он долго не мылся.

Это было все, что сказал Павел Кордин о писаниях Иванова. Он не осуждал и не оправдывал. Постоянное состояние страха и лжи привело нацию к самозащитительному недуманию. Он понимал, что Иван слабодушен и фантазия в нем сильнее реального мировосприятия. Но при всем своем слабодушии он все-таки (это Павел Кордин отмечал с удовлетворением) умел преодолевать себя. Бытие, которое выпало на его жизнь, было притерпевшимся. Ложность и двойственность бытия давно уже сделались нормою. Но Павел Кордин испытал удовлетворение, когда в