Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Чернецкий захаживал редко, как бы ревизуя родственные связи.

Иванов в таких случаях готовил кофе у себя. Был у него серебряный ковшик и спиртовка (подражал брудеру). Спиртовка помещалась на подоконнике. За окном лениво оседал снежок. Там, внизу, уже громоздились сугробы на автомобилях, деревья белели тяжелеющим снегом, а на маленькой детской площадке посреди двора гоняли хоккей и орали резаным криком мальчишки.

Чернецкий сидел, помалкивал, был он какой-то притишенный. Стал было говорить о тайнах большой политики, о невиданных связях великих держав — то ли пояснить хотел причину своих странствований, то ли дать понять, что если и выполняет державные заказы, то — там, за кордоном.

Иванов слушал, колдовал над спиртовкой, плеснул в бокальчики из принесенной бутылки блэквельвет. Чернецкий пригубил, подержал во рту, оценивая питье.

Надо было развлекать гостя.

Иванов сказал:

— Брудер, мне кажется, как будто где-то лежит тайный остров, на котором раз в году собираются — тоже тайно — хозяева главных стран и договариваются, кого как ругать в следующий период. Никого нет, ни журналистов, ни переводчиков, ни холуев. Ботают они по фене, понимают один другого с полуслова. У них даже клички есть, как в порядочной хазе…

Чернецкий делал вид, что ему — неинтересно:

— Ну, ну, какие же клички?

— Не знаю… Например, Мао — Рыхлый или Косой… Черчилль — Куль Зубатый… Эйзенхауэр — Пижон… Де Голль — Паяльник.

Вдохновение оказалось сильнее осторожности.

— Ну-ну, — бодрил Чернецкий, — а наш?

— Это — тебе виднее, — вдруг сжался Иванов. И тут же брякнул: — Наш — Бровеносец!

— Не точно, — усмехнулся Чернецкий. — Лексика в художественном произведении должна быть точна. Уголовник не скажет Бровеносец, он скорее скажет Бровастый. Ты не находишь?

Иванов расцвел от такого поворота:

— Ты прав! Молодец! Сидят — ругаются. Что же ты, падла, Куль Зубатый, забыл, о чем просил Паяльник? Это — Рыхлый, зараза! С Бровастым кранты, а Пижон залупается…

— Художественно, — усмехнулся Чернецкий. — Ты Мольер. Бернард Шоу. Собственно, они тебе за пивом бегать должны. Такую пьесу, пожалуй, во всех театрах на Бродвее поставят. Автора будут вызывать сорок раз…

— Да, поставят, — вернулся к реальности Иванов, — поставят, но не на Бродвее… И автора вызовут всего один раз… И вдове моей будет не хлеб с маслом… Брудер, куда девать фантазию? Куда девать замыслы, заранее обреченные на гибель?

Иванов говорил, не глядя на Чернецкого, а когда глянул — поразился: Чернецкий не усмехался, он даже как-то осунулся лицом.

— Что с тобой, Витя?

— Братец, — попробовал улыбнуться Чернецкий, — ты когда-нибудь думал — что такое цинизм?

— Происходит от слова киники, — не понимая вопроса, сказал Иванов, — а киник от слова канис, собака…

— Да-да, — кивнул Чернецкий, — спасибо за научное объяснение… Братец, эти собачники были первыми материалистами, они не верили ни в Бога, ни в черта. Материализм — прогрессивно, а идеализм наоборот… Собачиться, братец, хорошо, а верить в Бога — плохо…

Иванов все еще не понимал Чернецкого:

— Ну, не так примитивно…

— Именно так, Иван Егорович… Материализм не сделал из нас мыслителей, нет. Он вырастил из нас псов, кусающихся на помойке за огрызок старой кости…

Чернецкий говорил бесстрашно, как будто говоримое вырвалось из него с тоски, с отчаянья.

Из памяти Иванова выскочил инвалид на мариупольском сейнере: «Все гибнет, как гибнет породистая сука от сотни беспородных вонючих кобелей». Иванов испугался, но не выскочивших из памяти слов, а реального, сидящего рядом Чернецкого. Таким печальным, честным, недвусмысленным Иванов еще никогда не видел вальяжного брудера.

— Витя… С чего это ты вдруг подался в обличители?

Чернецкий посмотрел мягко, даже просительно:

— Правда, братец, не смейся… И никому не говори, не поверят… Я думаю, и ты не поверишь… А ты поверь, слышишь, братец?.. Было, Ваня, было… Лечу над Тибетом к Коле Елизарову, на Тайвань…

— К какому Коле Елизарову? — ничего не понимал Иванов.

— Ну, к этому — президенту Формозы… Сыну Чан Кай ши… Ты что, не знаешь? Он же воспитывался у Анны Ильиничны Елизаровой, сестрицы Владимира Ильича…

— Нет! Правда?

Иванов обрадовался, выдохнул испуг: сейчас брудер начнет по обыкновению снова пошучивать. Но Чернецкий был печален:

— Ну ладно, слушай… Летим над Тибетом. Я никогда не был на Тибете, даже не летал над ним. И чувствую я какое-то беспокойство… Даже не беспокойство, а какой-то, скорее, покой… Ничего не охота — ни к Чан-Кай ши лететь, ни домой возвращаться… Все — ни к чему, понимаешь? И прошлое ни к чему, и будущее — ни к чему… Смотрю в иллюминатор — ничего не вижу — все голубое, нетронутое, первозданное какое-то… А в голове обрывки какой-то чепухи: дурак Мао Цзедун, который выгнал далай-ламу согласно материализму… Коля Елизаров, наглотавшийся с детства марксистской мудрости в кратере революции… И стыдно мне, Ваня, стыдно сам не знаю чего…

Иванов напрягся: это было учение Петьки Кривошеева. Стыд догоняет человека, хоть в последний миг, но — догоняет! Почему же он постеснялся сказать Чернецкому о Петькином учении? Начал было, но побоялся: обсмеет… А Чернецкий хлебнул из бокальчика:

— А вокруг — голубое, розовое, чистое… У них там бог, который выводит на дорогу очищения… И хочется мне, Ваня, спросить у панген-ламы — как же мне выйти на эту дорогу очищения? Кому молиться? Как жить?

Чернецкий вытер кулаком лоб: должно быть, тогдашнее самолетное состояние догнало его. Иванов ему верил, да и нельзя было не верить.

— И вдруг, Ваня! Самолет пошел на посадку! Какой-то аэродром, ледок вдоль полосы… Подрулили, открыли люк… Влазит монах. Молодой, лицо медное. И — по-английски: здесь находится джентльмен, желающий говорить с панген-ламой? У меня челюсть отвалилась (снова потер лоб кулаком), ничего не соображаю… Он подождал — все молчат… Ну — нет и нет… Полетели… Стюардесса подходит: вам плохо? Нет, говорю, хорошо мне, мисс… Хорошо…

Иванов изумился:

— Ну, а ты как подумал?

— Ваня, не знаю… Нам этого не понять… Никогда я не был так близко к Богу…

— А летчика ты спрашивал?

— Нет, боялся… И все, мне кажется, боялись… Вылезли, разошлись, вроде ничего не было…

— А может быть, в самом деле ничего не было? — сказал Иванов, пугаясь своего неверия. И чтобы преодолеть себя, спросил, возвращаясь к началу рассказа:

— А Коля Елизаров?

Чернецкий посмотрел бессмысленно — какой еще Коля? — но вздохнул, оживился, избавляясь от несвойственного состояния:

— Коля Елизаров послал меня подальше. Он в тот день не принимал диалектических материалистов…

Глотнул из чашечки:

— Кофе ты делаешь как Абрашка… Турок один в Александрии, Ибрагим