Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Я добровольцем пойду!

— Ты какого года?

— Сорок шестого… Отсрочку имею… А я эту отсрочку…

— За что тебе отсрочка?

— Студент… Четвертый курс…

— Добровольцев не надо, — сказал, как приказал, ветеран, — наша армия сильна как никогда… Учись спокойно…

— А немец? — закричал малый. — Что он, сидеть будет, ждать?

— Надо будет — повестку получишь.

— Чехи они — как поляки! — стоял на своем ветеран. — Сам пшепрошем, а сам — оглядывайся! Мы их кормим, гадов, а они — вон что устраивают… Я был там… В шестьдесят четвертом году, шестого мая… Встречали нас, как положено: братский народ… С нашего мяса сделали… Они только делают хорошо, а так — ни хрена у них нету… Только — гонор… Мы им и обломим этот гонор!

— Я добровольцем пойду!

— А я тебе говорю — жди повестки. Все надо с умом! (Поднял полный фужер.) За победу!

Анна накрыла ладошкой руку Иванова, но Иванов сказал спокойно:

— Когда пытаешься избавиться от событий — они дают о себе знать на каждом шагу.

Он уже забыл, что двадцать минут назад сам напрашивался на разговор о событиях.

Комбатант вдруг повернулся к нему, встал покачиваясь, шагнул в сторонку, бухнулся на свободный стул:

— Где воевал?

— В разных местах…

— В разных… То-то и оно, что — в разных… А я — Прагу брал! Я — в комитете ветеранов! Давай выпьем за встречу!

— Я за рулем, браток…

— А это — жена?

— Жена.

— Боевая подруга! А моя дома сидит — внук у меня родился.

— Что вы говорите? — спросила Анна. — Внук? Большой уже?

Подошла официантка, принесла продолговатые металлические тарелки, поставила, сказала ветерану:

— Иди на место, дай людям покушать.

— Александра! — строго прикрикнул ветеран и — Анне — Дочка моя! Видите, какая выросла? Внука родила! Ну, вы кушайте, кушайте… Я говорю — весь советский нарррод! А? Все как один! Приезжайте еще… Комнату надо? Гостиницу? Достанем! Я в комитете ветеранов!

А молодые люди за его столиком говорили, галдели вперебой, и только одно доносилось из галдежа: пойду добровольцем, жди повестку…

За столиком около окна присели люди трезвые. Комбатант встал, направился к ним, но там с ним не возились:

— Иди, папаша, на место…

Сказано было небрежно, повелительно, даже не высокомерно, а как-то досадливо. Ветеран воспринял сказанное покорно, естественно и даже будто отрезвел, защитительно приподняв ладонь:

— Всё-всё-всё…

Все были при галстуках — грузный, с плохо поворачиваемой шеей, налитый пунцовым человек в слегка помятом синем пиджаке, высокий тощий с проваленными глазами, молодой, крепенький, с еще не обретшим взрослую форму вздернутым носиком и — женщина в прическе тюрбаном, в сером пиджаке (лацканы изогнуты весьма круто), в белой блузочке, перевязанной на шее черным шнурком.

Официантка подошла к ним поспешно, пунцовый что-то сказал ей, официантка так же поспешно удалилась.

Вероятно, они продолжали разговор. Женщина сказала:

— Будем исключать.

— Прямого указания нет, — сказал пунцовый, — тебе с ним работать. Воткните ему выговор. Он что — кандидат?

— Ну.

— Молодой специалист. Учился в Тимирязевской академии.

— Он с приемником приехал, — сказал молоденький, — разговоры разные проводил… Среди колхозников…

— Не торопись, Авдотья Степановна, — не глянул на молоденького пунцовый, — протрите его хорошенько… Вот — Гена — молодежь подготовит. А исключать не надо. Сейчас весь народ понимает своевременность. И он поймет — куда ему деваться. Специалист он хороший?

— Ну.

— Прояви великодушие…

— Ладно, проявлю. Но я вас предупредила.

Тощий проговорил высоким голосом, зло:

— Что ж ему неясно — Германия сорок дивизий держала на границе! А сейчас срочно отвела! Мы же их за руку могли схватить с ихним империализмом!

Пунцовый на это ничего не сказал, обратился к молоденькому:

— На митинге пускай молодежь выступает. Человечка четыре. Ну, для порядка — старика Колядкина возьмите, как ветерана. И чтоб завтра с утра — митинг, а то вы и так опаздываете. Район должен отмитинговать в три дня, а вы тянете.

Официантка принесла поднос — тарелки и посередине бутылка коньяка.

Когда Иванов с Анной садились в машину — ни «Победы», ни «Москвича» уже не было. Рядом стояла черная «Волга», в которой дремал, надвинув кепку на нос, шофер.

— Знаешь, — сказал Иванов, — какое-то неосознанное ощущение безопасности… Выговор… Митинг… Выпьем за победу…

— Иван! Мы с тобой прекрасно путешествуем! Шашлык был в самом деле — нежирный.

Солнце опускалось, краснело и уже слепило, Иванов опустил щиток.

Нужно было до ночи попасть в Латвию. Почему они ехали в Латвию — ни Иванов, ни Анна ответить не могли бы…

Гостиница была маленькая, деревенская (хуторская, подумал Иванов). Она стояла у дороги, освещенная слабым светом единственного фонаря над крыльцом.

Нестарая латышка сидела за стойкой и читала книгу.

— Здравствуйте, — сказал Иванов.

Латышка подняла голову, но не ответила. Иванов смутился, спросил:

— Можно комнату?

Латышка подумала, осмотрела Иванова неприязненно, даже язвительно:

— Вы — с женой?

— С женой.

— Документы есть? Печать?

Вопрос этот, среднерусский, советский, никак не шел к ней. Иванов чувствовал ее беспомощную ненависть, наивную жажду воспротивиться, причинить неприятность, по меньшей мере — не пустить ночевать. Ей, должно быть, хотелось сделать хоть что-нибудь, чтобы этот кривич (русский) знал, как здесь не любят оккупантов. Иванов вздохнул:

— Я вас понимаю…

— Печать есть? — жестко повторила латышка.

— Есть.

Но, будто не услышав ответа, она сказала:

— Можете идти завтра в райком. Ваши всегда ходят в райком, когда надо отель…

— Я не пойду в райком… И — напрасно вы так… В чем моя вина?

— Никто не имеет вины, — сказала латышка и подала ключ, не глядя в паспорта: — Отель не дает гарантии за вашу машину…

В тесной деревянной комнате, выходящей широким окном в черноту августовской ночи, Анна разбирала постель. Умывальника в комнате не было, кафе было закрыто, а может быть, и не было здесь никакого кафе. Маленькая скрипучая гостиница молчала, как напуганная в ночной тьме.

Но Анну трудно было застать врасплох. Иванов удивился, когда она, спустившись вниз, принесла чайник и электроплитку:

— Очень милая женщина, правда? Утром будет буфет. Машину ты хорошо поставил — она видит.

— Наши бы пропороли шины…

— Не преувеличивай, Иван.

— Вот, завтра проснемся, и шины пропороты… Они нас ненавидят и правильно делают.

Наутро выяснилось, что маленькая гостиница стоит в сосновом лесу.

Утро было ярким, четким, холодноватым на вид. Кран находился в коридоре, а внизу, там где конторка, оказался в углу буфет. Два мужика стояли возле высокого столика, говорили по-латышски. Увидав Ивановых, они умолкли, посмотрели отчужденно, но спокойно, без явной неприязни.

Вчерашняя латышка все так же сидела за стойкой, но книгу не читала, пила чай.