Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Не надо, Ваня…

— Ты что — сдурел?

— Я же тебе сказал: черного-белого не называть, да и нет не говорить… Изо всех Лешкиных снимков прет одно: перебрали… Воды оккупантам не давать, смерть советским оккупантам, женщины и дети на дорогах, давите танками — не пустим.

Иванов рассматривал Лешины фотографии. Изумленные — именно изумленные лица, толпы вокруг танков, надписи на закрытых шторах магазинов… «Ленин! Проснись! Брежнев сошел с ума!»

Гурский ткнул незажженной сигаретой в снимки:

— Западу начхать на чехов. Запад не хочет воевать. А раз не хочет — не сидеть же сложа руки. Да знаешь ты все это! Не темни.

— Марк, — сказал Иванов, машинально поднося зажигалку к сигарете Гурского, — я уеду на неделю.

— Куда? — пыхнул дымом Гурский.

— Куда-нибудь… Чтоб не слышать народного ликования.

— Куда, Ваня? Ты не рыбак, не охотник. Куда ты уедешь?

— Ты что — закурил? — запоздало удивился Иванов.

— Слаб человек, Иван Егорович…

— Неделю искать меня не будешь?

— Не буду, черт с тобой…

А в редакции было тихо. Сидели по комнатам, шушукались, здоровались, опустив глаза. Будто все были причастны к какому-то тайному нехорошему делу, которое вдруг сделалось явным, и все сговорились скрыть свою причастность.

103

Самолет летел над восточной Европой, сизой и спокойной, как болото.

Сергей Суровцев откинулся в кресле, прикрыв глаза и стараясь не слушать. Ему казалось — самолетный гул недостаточно мощен, чтобы пересилить соседа.

— Все туда, а мы — оттуда? Сергей, слышишь?

— Выполняй приказ, — устало сказал Сергей Суровцев.

— Приказ… Мы же потом никогда не простим себе? Почему нас отозвали?

Сергей Суровцев молчал.

— Сергей! Спишь? Почему нас отозвали?

Сергей Суровцев не ответил, сглотнул, кадык проплыл вверх-вниз по горлу.

— Славяне, — не унимался сосед, — добренькие… И Айболит тоже — добренький…

Айболит это был генерал, начальник академии.

Когда, на второй день, Сергей Суровцев получил приказ — в Москву, он вдруг почувствовал небывалое облегчение, будто тащил он на спине непосильный груз и вдруг — сбросил. Начальник академии показался ему спасителем, который опоздал. Сергей Суровцев представил старого тихого генерала бритолицего, седого (жиденькие белые волосы на просвечивающей розовым голове), в неновом кителе, с пятью рядами орденских планок, а над планками — золотая звездочка. Генерал был мягким, домашним, молчаливым. Называли его почему-то доктор Айболит.

Перед дивизионом разлеглась чистая ясная холмистая долина. На холмах, отороченные темной кудрявой зеленью, лежали розоватые кубики домов с высокими стрехами. Справа торчала небольшая плоская колокольня и, оттуда доплывал едва слышный звон. «Приветствуют», — сказал командир дивизиона. Он на своем чистеньком зеленом с белыми дисками «козле» то обгонял колонну, то отставал, следя за порядком. А дивизион гремел, лязгал, дымил, подгоняемый в спину встающим днем, ярким и солнечным.

И вдруг, никто не понял откуда, на дорогу выскочил маленький автомобильчик, а за ним выбежали люди — человек двадцать — и замахали руками. «Мы есть делегасья! — кричал молодой невысокий парень, кругленький, как бравый солдат Швейк. — Слушайте! Слушайте! Мы едем с Праги! Мы — коммунисты! Слушайте! Поворачивайте! Назад! Назад! Вы ошибаетесь! Вы как фашисты! Как германцы! Что мы вам сделали? Вы не фашисты! Не наци! Вы братья! Идите домой!» Он бегал перед остановившимся головным танком, и люди эти бегали, дергаясь руками, подпрыгивав. Солнце освещало их и этого — Швейка. Глаза его как слепые застыли на неистовствующем лице.

«Постой, браток! — кричал из башни командир танка. — Что ты мелешь? Какие фашисты? Сдурел? Мы освобождать вас идем!»

«Не надо свобождать! — неистовствовал этот парень. — Мы есть свободные!» А задние танки нетерпеливо ревели моторами, как подталкивал в спину передовой танк и в реве моторов пропадал человеческий крик.

Люди, люди, люди посыпались на дорогу — много, толпы людей — будто они дожидались в кюветах этого утра (а может быть, и в самом деле дожидались!), чтобы выскочить вот так — сотнями — с криками «Назад! Не пустим! Фашисты!». Колокольный звон, пропадавший в реве моторов, вдруг стал слышным. Толпы людей — откуда столько народу — мужики, бабы, дети плюхались на асфальт. Нет, дети — прыгали, махали руками, будто веселились.

Командир дивизиона подкатил к первому танку, привстал в «козле», приказал: «Вперед!» Командир танка, торча из башни, не понял: «Куда вперед? Там люди!» — «Лейтенант! — исступленно закричал командир дивизиона. — Приказываю — вперед!»

Танк неохотно, как на ощупь, сдвинулся, надвигаясь на людей. Но люди сидели не шевелясь, как неживые. Они ждали, ибо разум толковал одно: танк должен остановиться, должен, обязан. Он приближался черный, непроницаемый, будто сплавленный по контуру слепящим солнцем. Танк был сильнее разума, он уже в пяти шагах, в трех, в двух. Парень этот из Праги, похожий на Швейка, не выдержал первым. Вскочил, уперся в лобовую броню. Но танк лез, и парня оттащили вскочившие люди. «Гитлеры! Гитлеры! Гитлеры!»

«Ну, видал дурака? — спросил ни у кого командир дивизиона. — Что ж он, руками танк удержит?» Автомобильчик, зацепленный гусеницей, вывернулся было, но — свалился в кювет.

И тогда Володя выпрыгнул из «козла».

Володя застрелился, сойдя с дороги, прямо в кювете «Несчастный случай», — немедленно сказал командир дивизиона. Откуда он знал, что нужно сказать? Откуда он знал, что нужно соврать с самого начала, уже на пятнадцатом километре чужой земли?

Володя стрелял в сердце, изогнув правую кисть. «Не надо было раздавать оружие стажерам», — сказал командир дивизиона. Сергей Суровцев посмотрел ему в глаза: «Был приказ». — «Без пререканий, капитан!» — оборвал командир дивизиона. Ему предстояло докладывать командиру полка об этом чепе.

Это была первая смерть военного, которую видел Сергей Суровцев. Смерть военного от пули. Никто не закричал, на Володю смотрели без страха, без удивления — молодые ребята, такие же как он. Но они были живы, а он вмиг пожелтел, не успев плотно закрыть глаза. «По местам!» — приказал командир дивизиона, и все ринулись по местам облегченно, как будто сделали дело и от них уже ничего не требовалось. Сергей Суровцев опустился на колени, вглядываясь в непохожее Володино лицо. «Капитан, была команда», — сказал командир дивизиона. Сергей Суровцев не слушал, он вглядывался в чужое Володино лицо. «Война, — сказал командир дивизиона, — если над каждым так останавливаться…» Теперь Сергей Суровцев встал и снова посмотрел ему в глаза. «У вас мать есть?» — спросил он. Командир дивизиона усмехнулся: «Вас там, наверно, нежностям обучают». «Там» — означало в академии. Сергей Суровцев повернулся, чтобы не видеть его, но услышал в спину: «Мать… Напишем — пал смертью храбрых — и вся мать… Подстрелили его из кустов… И еще не одного подстрелят… Война…» Сергей