Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— У тебя уже есть жених?

— Представь себе!

— Ну, и на кого же ты оставишь нас с мамой?

— На бабушку! Она вам будет читать лекции по марксизму-ленинизму.

— Ты сама эти лекции читай! Тебе сдавать надо!

— Ой, надо, папа! Ой, как надо и как не надо… Во всей этой классовой борьбе мне больше всего нравятся декабристки. Они поехали за мужьями в Биробиджан.

— Иди, я тебя поцелую, замухрышка.

— Другой раз. Чао!

В двери Татьяна столкнулась с Анной.

— Аська! — сказал Иванов. — Барышня собирается в Биробиджан!

— Ты хотел сказать — в Израиль. Она мне уже сказала об этом.

— А жениха ты хоть видела? — насторожился Иванов, снова остро ощутив реальность.

Татьяна вышла.

— Ася, это что — серьезно?

— Если бы… Бедная девочка…

— Слушай! — вскочил Иванов. — Я тебя не понимаю! Что значит — если бы?! Ты что — хочешь, чтоб она…

— Я хочу, чтобы ей было хорошо.

— А ты уверена, что там ей будет хорошо?!

— Иван, когда ты перестанешь задавать глупые вопросы?

— Никогда! Вопросы не бывают глупые! Глупые бывают ответы!

— Интересная мысль. Запиши — забудешь.

— Здоров, — сказал Иванов и обнял жену.

— Иван, — отстранилась Анна, — все-таки ты должен сказать Каблукову о Владике.

— Здрасьте! Надо, чтобы он меня позвал для начала. А позовет не скоро.

— Наоборот. Ему надо будет излить душу.

— Ты в самом деле уверена, что у Таньки никого нет?

— Иван, в этом не нужно быть уверенным. Пусть все идет само собой.

102

Утром в редакции Гурский протянул Иванову письмо.

— На, прочитай, — сказал Гурский.

Иванов взял письмо, написанное неразборчиво, и хотел было отложить — он не любил читать письма.

— Чайник какой-нибудь? — спросил он.

— Читай, читай! Чайник… Это ты — чайник, а не он. Иванов стал нехотя продираться сквозь скверный почерк:

«Вся страна с глубокой скорбью хоронила дорогого нам Юрия Алексеевича Гагарина.

Пережить такую потерю!

Боже мой!

А зачем же Вы так его обидели в последнем номере? (Первая страница). Почему Вы его лишили звания? Ведь он же полковник?!

Это звание ему дали Родина и Правительство. Кто же может его лишить?

Возмущен!

Тов. Редактор, если это сделано по недогляду Ваших работников, это еще куда ни шло, ну, а если это по злому умыслу или из зависти, то — непростительно. Учтите!

Прошу разобраться и сообщить ясным исчерпывающим ответом.

Не вздумайте отмолчаться, а тем более отписаться.

Не забывайте, что Ваш журнал читает весь земной шар».

— Что ты ответишь этому идиоту? — положил письмо на стол Иванов.

— Извиняться будем… Он прав… Выговор Димке влепим… Будет внимательней…

— А Димка при чем?

— Ну, на вид поставим… Надо же кого-нибудь наказать… Трудящиеся требуют… Это я тебе знаешь зачем показал?

— Ну?

— Чтоб ты поразмыслил на досуге — войдем мы в Чехословакию или не войдем…

Редактор говорил как всегда, упершись взором в приоткрытый ящик стола, будто в ящике этом было написано, что ему говорить:

— Весь народ встретил это событие с подъемом. Мы должны быть готовы осветить это событие как подобает советским журналистам…

Он говорил, не глядя ни на кого и не называя события. Это была его манера.

Но в редакции все было известно. Войска братских стран, окружившие Чехословакию, окружили ее прочно. В редакции спорили — войдем или не войдем?

— Каждому поколению нужна война…

— Думаешь, для этого и войдем?..

— В том числе и для этого…

— Война… Что же — со своими воевать?

Спрашивали, отвечали, не вкладывая ни осуждения, ни похвалы.

— На этой войне не разгуляешься, это война аккуратная, — сказал Иванов…

Он не мог, не хотел согласиться с тем, что войска войдут в Чехословакию.

Кто-то цитировал оперетту «Прекрасная Елена»:

— Взошел или не взошел? Войдем или не войдем? Молодой драматург Игорь Бежин, у которого уже шла первая пьеса, но который пока еще служил в редакции, уверял, что не войдем. У него были причины. Два месяца назад он довольно умно выступил на партийном собрании. Он сказал, что чехословацкие коммунисты подали пример всему социалистическому лагерю и мы теперь будем равняться на их реформы. Введение войск было бы для него личным крушением.

— Игорек! Пьеска-то новая накроется! Придется брать слова назад! Ты бы сейчас, в самый раз, сочинил бы что-нибудь против Дубчека! Иначе — привет семье!

Иванов вяло защищал Бежина:

— Мало ли чего он сказал… Все говорили…

И вот сейчас они сидят перед редактором, который, не называя события, готовит их к нему.

Значит, войска введут или уже ввели. Уже пахнет орденами. Редактор, произнося это, посмотрел на Иванова. Дружба Ивана Егоровича с Каблуковым представила для редактора интерес.

— Иван Егорович, — сказал редактор, — вы войдете в нашу бригаду… Нам дадут несколько мест… Кому, как не вам…

«А если откажусь? — подумал Иванов. — Выгонит? Нет, не выгонит. Удивится».

Выручил Иванова руководитель группы — он поспешно встал и сказал:

— Весь народ находится в состоянии мобилизационной готовности. Наш интернациональный долг мы, безусловно, выполним с честью. Ни для кого не секрет, что Западная Германия стянула свои войска к границам братской страны. Если мы не войдем — войдут реваншисты. Будет второй Мюнхен.

Речь выслушали молча.

Иванов сник.

Гурский у себя в секретариате счел необходимым подбодрить:

— Тебе самому все в руки лезет! Ну! Радуйся! Можно подумать, ты никогда не был на войне.

— Я был на войне… Радости мало… Против кого ты собираешься воевать?

— Как против кого? Западная Германия, безусловно, влезет! Тогда мы ей и припомним блицкриг!

— Ты сам о нем не забывай…

Игорь Бежин внял совету. Он задумал памфлет о западных немцах, реваншистах, которые спят и видят отторжение братской страны.

— Молодец! — похвалил Гурский. — Главное — вовремя… К шефу не ходи, он тебя неправильно поймет. Я ему набор подсуну.

Скулы над пшеничной бородкой Бежина розовели.

— Посмотри мне в глаза, умница, — сказал Иванов.

Бежин не посмотрел. Он вышел. Писать памфлет.

Гурский рассмеялся:

— У него еще одна пьеса готова!

— Слушай, — сказал Иванов, когда они остались одни, — мы будем давать ТАСС… Зря хлопочем…

— Неужели ты не хочешь ехать?!

— Не хочу. У меня нет принципов, но я их соблюдаю…

— Зря, Ваня, зря… Это уже — политическая линия. Зачем тебе это нужно? Ну, что ты из себя строишь?

— Я старый и у меня болит живот, — сказал Иванов, — неужели ты в самом деле считаешь, что немцы войдут в Чехословакию?

Гурский повеселел глазами:

— Наши — безусловно!

— Брось трепаться! — зло приказал Иванов. — Ты знаешь, что я говорю о западных!