Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

у него в голове? Почему-то считалось, что народ, избавленный от ятя, станет грамотнее писать. Но вот сидит мальчик и рисует ять и фиту! Ер — лишняя буква! Отсечение ера объяснялось даже с экономической точки зрения: твердый знак занимал четверть бумажной площади.

Вот! Вот это и надо ему сказать. О пользе! О пользе неупотребления ера! Детям всегда нужно говорить о пользе. Это наглядно.

— Видишь, твердый знак? — сказал Макаров. — Ставился после каждого слова. Смотри — всюду твердый знак. Сколько места занимал! После каждого слова лишняя буква…

«Уничтожение его, — хотел сказать Макаров, — освобождало двадцать пять процентов дефицитной бумаги». Сказать ему — непременно спросит, что такое проценты. Употребление ера внутри слова воспринималось как контрреволюционное действие. Что такое — контрреволюционное действие? Поди объясни! Ер был изъят из наборных касс. А что такое наборная касса? Кошмар…

Но мальчик будто забыл о вопросах. Он прилежно рисовал ер, фиту и ять. «Слава! Богу, — подумал Макаров и снова ткнул носом в ямку затылка, — слава Богу, не проговорился про ижицу…» Кстати, Бог надлежало писать с малой литеры. Этим подчеркивалось освобождение народа от религиозных пут.

Мальчик рисовал молча. Размышление увлекало Макарова. Лишнее! Может ли быть лишнее? Наверно, может. Что же такое — лишнее? То, что мешает или то, что не полезно?

Лишними и неполезными объявлены были латынь, древнегреческий, логика, чистописание, французский. Вообще — иностранные языки. Нет! Не все! Любопытно, что из всех иностранных языков не подвергся изгнанию один немецкий.

Но — довольно. Мальчик мешает заниматься. Макаров погладил его по голове. Что там у него — в голове? И вдруг Николка обернулся:

— И все стали грамотными?

Макаров рассмеялся облегченно. Нужно ему рассказать о ликбезе, он это поймет! Что же ему рассказать?

С первых лет советской власти началась ликвидация безграмотности. Это был подвиг государства! Опыт хождения российских интеллигентов в народ нашел полезное применение.

Так что же ему сказать?

Макаров положил руку на голову мальчика:

— У нас было очень много неграмотных… Но когда упразднили некоторые буквы — люди стали скорее усваивать азбуку…

Кажется, хорошо сказано. Да, хорошо. Какая ерунда! Нет, надо о другом. О хождении в народ.

Нет, то, что нельзя объяснить ребенку — неестественно. Это — неестественная жизнь.

Макаров гладил Николку по голове:

— Тысячи, много тысяч молодых грамотных ребят поехали в деревни учить стариков писать и читать…

Николка обернулся, вглядывался внимательно, даже рот приоткрыл.

— И ты поехал?

— Нет. Я тогда был очень маленький…

Мальчик посмотрел на Макарова с сожалением. Макаров улыбнулся и приложился лбом ко лбу:

— Ну? Довольно на сегодня?

Николка вздохнул:

— Папа… А почему меня назвали Николка?

— То есть как? Так звали твоего деда… А ты бы как хотел?

— Федя.

— Почему? — Макаров удивленно откинулся на спинку кресла.

— Я бы тогда писал Фиту!

Макаров все улыбался:

— Зачем? Надо писать как все пишут… Кстати, ты бы написал бабушке письмо. Знаешь, как она обрадуется! (Сам обрадовался.) А то она думает, что ты — неспособный. А ты ведь — способный, правда?

— А что написать?

— Напиши: бабушка, я уже грамотный… Ступай и напиши…

И, спустив мальчика с колен, Макаров углубился в свои записи.

Макаров писал: «Сегодня в передовой „Правды“ — пища для негодования славного моего шурина».

Макаров остановился, зачеркнул, замазал «шурина» черным фломастером и подумал о благородном свойстве порядочного человека не доверять бумаге действительных лиц — мало ли как обойдется. Не войдет Иван Егорович в историю, а ведь фигура занятная.

«Сегодня в передовой „Правды“, — писал Макаров, — цитата из графа Бенкендорфа, разумеется, без указания автора и даже не выделенная кавычками: „Прошлое России было восхитительным, ее настоящее более, чем великолепно; что до ее будущего, то оно превосходит все, что может нарисовать самое смелое воображение“.

Слова эти, высказанные графом однажды, по поводу, философических писем Чаадаева, цитировались в русской патриотической печати неоднократно, и их появление сегодня совершенно естественно.

Но любопытно, что далее у Бенкендорфа написано: „Вот точка зрения, с которой надо рассматривать русскую историю“.

Таким образом, граф Бенкендорф вовсе не утверждал, что прошлое, настоящее и будущее России являются именно такими, какими он их назвал. Он определил лишь позицию, о которой надо их рассматривать. Он не оценивал историю, а лишь указал партийную позицию, с которой следует оценивать историю; она может быть лишь такой, какой она должна быть. Имперский, великодержавный взгляд Бенкендорфа годится на все времена, поскольку является имперским и великодержавным.

Сочиняя проект создания третьего отделения, граф Бенкендорф, палач декабризма, тщательно проштудировал „Русскую правду“ главного декабриста Пестеля.

В частности, и палач и жертва начисто отвергали участие нации в своей судьбе, ставя ее в естественную зависимость от начальства и придавая исключительное значение моральным качествам главноуправляющего. Бенкендорф еще не знал нечаевского катехизиса революционера, но, без сомнения, принял бы его главную формулу — нравственно все, что идет на пользу революции, заменив, разумеется, революцию самодержавием. Во всяком случае, и Пестель, и Бенкендорф, и Нечаев были принципиальны в том, что сотрудники „главноуправляющего“ не могут быть не только известны нации, но не должны даже знать друг друга.

Подпольщина — суть мышления российских деятелей как государственных, так и антигосударственных. Отделение нации от участия в своей национальной судьбе является постоянной их заботой. Пассивность нации идеал этого мышления.

Бакунин и Чернышевский полагали, что лишь самодержавие способно направить деятельность административного аппарата, который потенциально способен превратить отсталую Россию в современное общество. Полагалось использование самодержавия для расширения политической борьбы с аристократией.

Ленин не считал возможным ждать, пока повысится культурный уровень нации, он считал., что сперва необходимо взять власть и потом с ее помощью повысить культуру. Он не брал в расчет, что власть и культура извечные противоборцы.

Власть выстроила бесплатные школы и больницы, требуя за это всего ничего — послушную благодарность и беспощадно расправляясь с неблагодарными „зачинщиками бунтов“.

Слова Бенкендорфа всегда современны. Они появились в главной газете. Под ними нет подписи автора. Это выражает подпольное свойство нашего природного имперского мышленья: один пишем, два — в уме.»

Через час Николка вернулся и показал Макарову лист бумаги. На листе было написано большими неумелыми буквами то, что предложил Макаров. Но после каждого слова — и после «бабушки», и после «Я», и после «уже», и после «грамотный» стоял нарочитый твердый знак. Подписано письмо было, должно быть, Федя — Макаров едва догадался — написано было через фиту, ять и с твердым знаком на конце! «Бабушкаъ яъ ужѣъ грамотныйъ Ѳѣдяъ».

Макаров расхохотался, вскочил и приподнял мальчика, прижал его к себе, крича: