Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

старые тетки непременно скажут, что она выросла, а некоторые даже удивятся, как будто выросла она вопреки ожидаемому. Что же касается старых дядек, то они, наоборот, не удивятся по-взрослению ребенка. Некоторые из них начнут говорить не своим голосом, другие будут снисходительно разговаривать о ней так, будто она еще маленькая девочка. А иные будут издали, будто она их совсем не занимает, посматривать на нее печально и даже робко.

— Боже мой! Это Танечка? — всплеснула руками дама со знакомым отяжелевшим лицом.

— Посмотри! — заявила густым голосом другая дама — вытянутая, костистая и позвала мужа: — Игорь! Вот дитя, которое ты спас!

Игорь, плешивый, добрый, толстый, кивнул снисходительно. Татьяна знала историю своего спасения с детства. Мама сидела в парикмахерской с этой тетей (тетей Мариной), коляска покатилась, и дядя Игорь придержал ее.

Но тетя Марина сочла необходимым рассказать историю эту вновь. И все страшно радовались чудесному спасению Татьяны.

Ударила музыка — пора было идти к столам.

Стольников подошел, скорчил свирепое лицо:

— Иванова! Вперед!

Татьяна все в том же кураже сунула руку в белой перчатке под черный его рукав. Черный, идеально сшитый пиджак Стольникова, с живой астрой в петлице, вызывал веселье. Стольников шагал всерьез, и Татьяна,

подыгрывая ему, тоже не шла, а шествовала. Стольников шептал ей краем рта:

— Молодец, Иванова… Своди их с ума…

За столом Татьяну посадили на торце. Она понимала, что ею играют как куклой, и это ей нравилось.

Кроме Ивановых и Стольникова за столом находились Чижовы — тетя Марина и дядя Игорь. Чижовы изредка бывали у Ивановых. Тетя Марина дружила с Анной— она тоже была врач. Несмотря на постоянный рассказ о колясочке, которую придержал дядя Игорь, Чижовы были симпатичны Татьяне. Все знакомые отца были связаны с сочинительством. Татьяна привыкла к этому. Дядя Игорь был — ученый. Он всегда молчал, будто стеснялся сам себя. Недавно его избрали в академию. Узнав об этом, Анна сказала «позовем их». Она всегда звала в гости, по любому поводу — и по грустному, и по веселому. Но звать Чижовых не пришлось — они тоже приехали сюда встречать Новый год.

Дядя Игорь улыбался, стесняясь, тетя Марина, должно быть, думала, что бы сказать, Иванов был мрачен, Анна, как дома, поправляла тарелки, приборы. Татьяна сидела прямо, спокойно, как будто все это было ей не внове.

— Иванова! — громко шепнул Стольников (сидел напротив, на другом торце). — Иванова! Молодец! Не воображаешь! Верю!

— Слушай, старый авантюрист, — сказал Иванов (сидел справа от Татьяны), — тебя пустили в приличное общество, а ты себя ведешь, как какой-нибудь Станиславский. Аннушка, налей ему полную бочку водки.

Тетя Марина рассмеялась и возразила:

— Иван Егорович! Нельзя же так сразу, ни с того ни с сего обзывать человека Станиславским! Сердце артиста ранимо…

— Это у него ранимо?! — громко спросил Иванов. — У него нет сердца! У него там — моток канатов!

Стольников слегка наклонил голову к плечу, осторожно, медленно поднес растопыренную ладонь к лацкану — где сердце — и, не касаясь астры, прислушался. Все стихли, не сводя глаз с растопыренной ладони. Ладонь казалась окаменевшей. Стольников едва-едва двигал ею, не глядя ни на кого остановившимися глазами, и движения ладони помогали ему слушать что-то такое, чего не слышал никто, но все видели, что он — слышит!

Стольников двигал ладонью, слушал и мучительно думал об услышанном. Это продолжалось, может быть, минуту, а может быть, больше. За столом не дышали, впиваясь в Стольникова. Грохот, шум, крики рассаживающейся толпы как будто исчезли. Как будто наступила непроницаемая тишина. Наконец Стольников остановил ладонь, поджал губы и сказал твердо:

— Врет… Сердце…

— Превосходно! — с восхищенным облегчением вздохнул дядя Игорь и даже отвалился на спинку стула.

Стольников посмотрел на академика с виноватой детской благодарностью.

— Превосходно, — повторил дядя Игорь, — извините, Иван Егорович, там — сердце. Я видел.

Новый год в общественных местах не проходит без государственного обращения к народу, произносимого самым торжественным голосом державы.

Татьяна слушала громоподобный глас диктора и краем глаза видела, как все вокруг сникли, придавленные этим гласом. Она не вслушивалась в слова, как, наверно, никто в них не вслушивался. Это был ритуал, один из тех, которые вы школ и вались отцом. Отец сидел при-горюнясь, мать тоже соблюдала приличие. Соблюдала приличие и тетя Марина. И только академик по-прежнему застенчиво улыбался, как всегда. Татьяна видела, что все они — врут, потому что врать можно не только словами, но и поведением. Она посмотрела на Стольникова. Лицо артиста было невидящим, глиняным. И вдруг он едва шевельнул бровью, вышутив всех сразу, и подмигнул Татьяне неподвижным оком. Татьяна не выдержала, прыснула, и в этот миг диктор затрубил — «С Новым годом, товарищи!»

— Иванова! — погрозил Стольников пальцем.

Все вокруг взорвалось шумом, грохотом, криками, как будто все едва дотерпели тяжелую тишину, придавленную могучим гласом диктора.

Неохватный шум и торопливый говор заглушали держанный перезвон колоколов. Все встали, вздев фужеры, и Татьяна видела, что никто уже не врет, а все с искренним нетерпением ждут первого удара кремлевских часов.

— Ур-ра-а-а! Новый год! Новый год!

Далекие куранты ухали в динамиках с уплывающим гулом, но они уже никого не занимали.

Оркестр, примостившийся на лестничном марше, играл что-то непонятное, веселое и вдруг без перерыва выстроил звуки и оттуда, с лестничного марша поплыл Штраус — сначала как будто нежась на неярком солнце над небыстрой водою, на лесной поляне, но постепенно набираясь неуемного зовущего веселья.

Там, ближе к лестнице, не было столиков и туда уже смотрели все, ожидая, кто выйдет первый. Первых было много, небольшое пространство наполнилось быстро, шумно — все хотели танцевать, и все танцевали.

И тогда Стольников подошел к Татьяне:

— Иванова! Наш час настал!

Он потащил ее в толпу, и толпа поддалась, когда он поднял ее руку и, придерживая, чтоб Татьяна не улетела, закружил.

Татьяна никогда не думала, что вальс, который никто не танцевал в десятом классе, так охватит ее и увлечет. Она не знала, что так легко сумеет подчиниться трем этим магическим тактам.

— Раз-два-три. Раз-два-три, — бодрил, как приказы вал, Стольников, и она сначала удивлялась, что умеет, и удивление это добавляло ей бурной, никогда прежде не испытываемой радости.

Все расступились, остановились, отступили, чтобы не мешать знаменитому артисту, но ликование Татьяны было так сильно, так неуемно, что Стольников уже не привлекал внимания. Татьяна кружилась, откинувшись от Стольникова, изогнувшись на его руке, и чувствовала спиною даже не руку, а какое-то мощное препятствие, которому была благодарна за то, что препятствие это не дает ей улететь.