Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

И смеялся, целуя его в щеки:

— Мы это непременно пошлем бабушке!

99

Надежда на чудо, тлеющая в глубине души, как головешка в забытом очаге, вспыхнула от чехословацкого дуновения.

На Красной площади какой-то парень облил себя бензинам, загорелся, побежал диковинным жутким факелом. Парня повалили, накинулись, стали сбивать пламя. Народ тушил пожар охотно, рьяно.

Через несколько дней три человека появились незаметно из-за Василия Блаженного. У одного палочка, а на палочке табличка: «Соблюдайте конституцию!» Троих этих повалили не хуже того, который горел. И — в машину, с глаз долой. Кто хватал — поди разбери. Все в штатском, все одинаковые.

Было с чего прийти в отчаянье.

Горячились безопасной местью, не требующей действий. Утешались предсказаниями Спенсера, Аристотеля, Льва Толстого, Шпенглера, Сократа — кто попадется под руку. Доказывали Марксом, Евангелием, Лениным, Моисеем, Иеремией невозможность, ложность царства сего. Вытащили из десятого века некоторого китайца Сяо Синь Шеня (был ли, не был китаец — не в том суть) — об упадке Ханьской династии. Именовали нынешнее главенство династией Хамской. Мало было уже примера падения Рима и Византии, требовалось китайским авторитетом подтвердить скорое — завтрашнее, по крайности послезавтрашнее падение сего бытия — третьего Рима.

Находили пророчества Гришки Распутина, глотали мемуары — сравнивали: точь-в-точь, как в шестнадцатом году!

И это сходство, вымышленное, непричемное, утоляло душу, как бы успокаивало. Вставляли в уста пророков — что самим, лезло в голову, и радовались единомыслию.

Горячность ввергала в пасть легковерию. Знания были вроде банных листьев — смывало первой же шайкой воды. Головы не заполнялись — заляпывались жидким раствором сведений.

Лихорадочно — через страницу, чтобы поскорее и побольше поглотить — впивались в крамолу, в недозволенные сочинения, подсовывали друг другу слепые копии, неясные оттиски, малые книжицы — по тыще страниц на тончайшей рисовой бумаге. Самые богатые собрания запретной словесности находились у семейств наивысшего начальства. Там оседала и конфискованная контрабанда, и наскоро перепечатанная реквизированная крамола.

Ходила по рукам «на правах рукописи» западная ересь, для узкого пронумерованного круга: Чернецкому — доступнее, Макарову — меньше, Иванову — отрывки и пересказы.

Но были газеты и в газетах появилось начертание невиданное: президента братской страны печатали первым, а уж после него, вторым то есть, — первого секретаря Центрального Комитета коммунистической партии Чехословакии.

Звали президента Людвиг Свобода. И уже утоляла душу загадка, пущенная московскими остроумцами: «Что такое Свобода? Это осознанная необходимость».

Физики затевали в своих почтовых ящиках, куда смертному никак не проникнуть — капустники. Доктора наук изображали, как копают картошку, представляли пьяных колхозников, понукающих ими, как скотом. Веселились— уж больно смешно: с одного боку знаток пи-мезонов, с другого — кирной Вася. Знаток не умеет, Вася не желает, зарплата течет, а кругом — очередь за картошкой.

И мало кому приходило в понятие, что горячение это есть сама суть жизни: сладостное, горделивое самооплевание, упоение собственные растлением, сделавшееся Кантовым категорическим императивом, ежели говорить научно.

У Иванова обедал самый остроумный человек Москвы, Борис Бебель, дядя Боря.

Анны не было, прислуживала за столом Татьяна.

— Идеал российской власти, — сказал дядя Боря, выпив рюмочку и жуя Танькин салат, — третье отделение при условии просвещенного начальства.

И тут же сострил:

— Дубчека — в губчека!

Татьяна не сдержалась:

— Вам это кажется смешным?

Она покраснела, сжалась и даже сама испугалась своего вмешательства в разговор взрослых.

Беззаботное острословие вперемежку с возмущенными речами не вязалось с ее представлениями о происходящем. Отроческая прямолинейность ее страдала.

— Таня, — сказал Иванов, — нельзя быть такой односторонней. Ты сама понимаешь действительное отношение Бориса Григорьевича…

Татьяна вышла.

— Иван, — округлил глаза Бебель, — ребенок лишен чувства юмора.

— Боба, — вздохнул Иванов, — чувства юмора лишены мы с тобою.

А Татьяна сидела у себя и плакала. Она плакала от того, что не могла сообразить причины плача. Она плакала от странной обиды и на себя, и на отца. Горячечные, исступленные проклятия, перемежаемые дурацкими каламбурами, оскорбляли ее.

Она вернулась:

— Это — трусость! — закричала она. — Вы понимаете? Это — трусость! Вы все время трусите! Вы все время говорите одно, а думаете другое! Я не знаю, когда вам верить! Я устала, я устала, я устала!

— Танечка, — изумился Бебель, — жизнь очень сложная штука…

— Жизнь — не штука! — закричала Татьяна. — Это ваши остроты — штуки!

— Таня, — строго сказал Иванов, — мы сами разберемся…

— Нет! Вы никогда не разберетесь! Вы — врете! Вы везде врете! Вы врете, когда ругаете, и врете, когда хвалите!

— Ты декабристка, — насмешливо похлопал ее по спине отец, — как бабушка…

100

Вскрыв конверт, Юлия Семеновна вынула сложенный вчетверо листок, развернула и вздрогнула: Николка! С опозданием, но все-таки научился! Разумеется, с опозданием потому, что у него такой отец, а научился потому, что он ее внук! Впрочем, она слишком строга к зятю. Дети развиваются по-разному. У нее у самой Ваничка стал читать очень рано, а Лаурочка — поздно. Или — наоборот? Юлия Семеновна пыталась вспомнить— кто же из ее детей научился писать раньше? Кажется, все-таки Лаура. Потому что девочки вообще развиваются раньше. А может быть, все-таки Иван? Надо спросить у Павла, он должен помнить.

«Бабушка», — прочла Юлия Семеновна ясно, но что-то мешало все-таки ясности. Буквы были нарисованы четко (наверно, у него будет хороший почерк). И вдруг она осознала, что ей мешает: твердый знак! Почему твердый знак? И опять твердый знак! После я! А это что? Ять? А это вообще что-то невообразимое — фита, ять и снова — твердый знак! На каком это языке? Разумеется, на русском! На мучительно знакомом русском языке, который уже незнаком! Незнакомый русский язык!

Юлия Семеновна ощутила, как в ней закипает возмущение против зятя. Разумеется, это он калечит ребенка! Что это обозначает — фита, ять, дэ… Да это — Федя! Почему — Федя, что за вздор! Радость, с которой она прочитала первое слово, исчезла. Радость вмиг обернулась негодованием. Что это — шутка? Нет, это не шутка! И почему — Федя? Что там у них происходит?

Юлия Семеновна устала вмиг, бессмысленно глядя на Николкины буквы. И, как всегда в состоянии бессмысленной усталости, которое — увы — настигало ее теперь нередко, она машинально протянула руку к телефону, чтобы звонить Павку. Оказывается, единственное, что не разрушается этими наплывами бессмысленности, — телефон Павла! Тяжкое состояние отпустило ее, мысли прояснились, она не стала звонить.

В руке у нее письмо мальчика. Внука. Его зовут Федя (мысль Юлии Семеновны снова была ясна), это — издевательские шутки зятя! Это он надиктовал! Но почему она воспринимает это как издевательство?