Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Иванов считал привычку Чернецкого цитировать Ильфа и Петрова признаком ограниченного вкуса. Но Чернецкий продолжал серьезно, даже слегка нахмурясь:

— Судьба засунула их в центр Европы, ими всегда понукали чужие бюрократы. Новотный был чужой бюрократ, и они просто мирно захотели своего парня — Дубчека… И все! Они больше ничего не хотят! И этим они страшнее страшного!

Иванов слушал брудера и ловил себя на том, что ничего нового Чернецкий ему не сообщает. Все это Иванов знал и сам. Иванов удивлялся в такие минуты тому, что знания, нахватанность, сведения находились в нем как забытые предметы, вдруг обнаруживаемые по случайности. Он думал и сам о том, о чем сейчас вешал брудер, но не хотел думать.

— Мне кажется, — начал было он, но Чернецкий увлекся, что с ним редко бывало, и перебил:

— Моравия, братец! Моравия! Гитлер воевал на чешских машинах, помнишь? Он использовал Моравию удачнее…

Иванов попытался возразить:

— Но посмотри, что пишет «Правда»!

— А что ей писать?.. У меня на кафедре — один умный аспирант поддержал Дубчека сдуру. Тоже ссылался на «Правду». На видать ему диссертации… Если не отречется… Жаль: чистый, благородный младенец. Может не отречься…

— Неужели — задавим?

— Ну, а как же иначе, братец? — ткнул окурком в пепельницу Чернецкий. — Как же иначе? Кстати, любопытно — словаки служили в немецких войсках, а чехи — сопротивлялись… Словаки — наша опора, они ближе, они…

— То — наша опора, то — у немцев служили, — вяло возразил Иванов. Чернецкий снова закурил, на этот раз поспешно:

— Какая разница! Гитлер был единственный человек на свете, которому Сталин верил. У них было гораздо больше общего, чем хотят думать в Истпарте… Когда же он обштопал нашего, наш окончательно потерял веру в человечество… Бедняга…

— Неужели же никогда ничего не будет? — устало спросил Иванов.

— Нет, конечно… И что за охота жить в эмпиреях?

98

Макаров приучал сына работать незаметно, не сопровождая этого процесса ни понуканием, ни поощрением. Он наблюдал за мальчиком исподволь, стараясь определить его склонности. Склонности были странные. Юный Макаров научился разбирать буквы весьма поздно. Лаура подсовывала ему кубики, называла литеры, но Николка смотрел на азбуку равнодушно. Он строил из кубиков сооружения, заботясь, как заметил Макаров, о том, чтобы в основание шло как можно меньше материала. Он обладал каким-то особенным ощущением равновесия. Кубики торчали у него в стороны, выходя далеко за фундаменту но постройка не разваливалась, как склеенная.

То, что парень, выросший в интеллигентной семье, среди книг, не умеет читать, огорчало семейство, но все-таки не настолько, чтобы ужасаться.

— Он нормальный, — говорил Макаров жене, — вот увидишь…

Лаура тревожилась: мальчик поздно, очень поздно заговорил, а в шесть лет не знает ни одной буквы.

Юлия Семеновна, увидав, что внук не умеет прочесть даже заголовок газеты, сказала постно:

— Ну, разумеется… Мальчик не развит…

И позвонила Анне.

Анна присмотрелась к племяннику.

— Почему ты не умеешь читать?

Ннколка посопел и сказал:

— Тетя Ани… Мне неинтересно…

— Но нужно делать не только то, что интересно,—

попробовала было учить Анна.

— Зачем? — спросил мальчик.

Анна рассмеялась:

— А конфету съесть тебе интересно?

— Смотря какую. Если разве что кисленькую.

Это книжное «разве что» и вовсе успокоило Анну.

Она сказала Лауре:

— Зачем ты разволновала Юлию Семеновну?

— Она сама заметила.

— Можешь ее обнадежить: через год он будет читать Гегеля.

Анна не ошиблась.

Как-то Николка вошел к отцу, который работал, посмотрел на обложку старой книги и сказал:

— Ключевский… Неправильно… Нужно «и», а здесь палочка с точкой.

Макаров почему-то слышал сына легко, он вздрогнул радостью (научился читать!), однако сказал спокойно:

— Так писали когда-то.

— Давно?

— Давно. Пятьдесят лет назад.

— Пятьдесят, — сказал Николка, — это будет пять и ноль.

— Извини, — радовался Макаров, — это было не пятьдесят, а пятьдесят один…

— Пять и один, — сказал мальчик. — Сколько это? Это, наверно, как бабушка.

Макаров сдерживал ликование:

— Нет, это меньше… Бабушка тогда была как Танечка.

— Как Танечка?

«Нет, старше», — хотел сказать Макаров, вообразил тещу молодою и, подстегнутый каким-то весельем, сказал:

— Она тогда приказала больше не писать палочку с точкой.

— Бабушка? — удивился Николка, пристально вглядываясь в темноватые очки Макарова.

— Ну, она была не одна…

— А ты был?

— Нет.

— А если бы ты был?

— Я бы тоже сказал — не писать! — веселился Макаров. — Тогда все так говорили!

Но мальчик посмотрел на отца строго:

— Неправда. У тебя все книжки с палочками… И еще есть буквы… Смешные… Особенно «О» с перекладинкой. Мне очень нравится…

Макаров рассмеялся:

— Ты, пожалуй, прав… Я бы, наверно, не согласился. Но меня бы никто не послушал.

— Но ты же — профессор…

У Макарова не стало сил сдерживаться. Он привлек к себе мальчика, обнял, хотел было сказать «Потому-то меня и не послушались бы, что я — профессор», но не сказал. Провел рукою по плечику, почесал за ушком:

— Поросята это ужасно любят… Кто вырастает из поросенка?

— Свинья…

— А из цыпленка?

— Курица… А ты можешь мне показать эти буквы?

— Разумеется!

Он посадил мальчика на колени, отодвинул книги, взял карандаш:

— Смотри! Вот так писали Е.

— Как мягкий знак с перекладинкой!

— Правильно! Называется Ять. А вот так писали Ф. Называется Фита.

— Фита! — рассмеялся Николка. — Фита! О с перекладинкой!

— Но ты не радуйся! Их писали только в некоторых случаях…

— В каких?

Новости! То не знал ни буквы, как тупица, то — в каких случаях писали фиту! Тупица! Какой он — тупица? Это его сын, он не может быть тупицей! Макаров поцеловал мальчика.

— Вот когда ты научишься читать и писать, я тебе расскажу…

— А почему их приказали не писать?

Макаров ткнул носом в жиденький затылок, в ямку. Подумал: пахнет взъерошенными перьями, воробей…

— Очень трудное было правописание.

— Почему?

Мальчик склонился над бумагой, выводя круглячки с перекладинкой. Фита ему почему-то нравилась.

«Правописание было недемократичным», — хотел было сказать Макаров, но воздержался. Он рассматривал напрягшийся затылок сына, слегка торчащие ушки, прилежно наклоненную к плечику голову и размышлял. Должно быть в памяти преобразователей застряли неудовольствия, связанные с грамматическими ошибками, доставлявшими им в гимназиях лишние единицы и двойки. Почему без яти демократичнее, чем с ятем? Лишние буквы?

Отсечение лишнего сделалось смыслом бытия. На старое правописание замахивались еще до большевистской революции. Исторически сложившаяся грамматика была разрушена поэтому враз, как служанка аристократии и эксплуататоров. Почему эксплуататор усваивает грамматику лучше, чем эксплуатируемый?

Николка тщательно вырисовывал выброшенные из употребления лишние литеры. Ждет он ответа или забыл? Что там