Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Вот, товарищи! — радостно сказал майор Завенягин. — Какие люди проживают на территории нашего отделения!

Юлия Семеновна, наконец, села и махнула ручонкой:

— Оставьте, Валерий Иванович! (Всегда хорошо запоминала имена-отчества.) Оставьте! Люди как люди!

— И все же, товарищ Иванова, — возразил майор, — мы должны знать своих людей и особенно старых большевиков…

— Да, — вздохнула Юлия Семеновна, и лицо ее вновь потеряло осмысленность, — да… Мы уходим…

— Не уходите! — вскрикнула лейтенант Киселева.

Юлию Семеновну вернул к бодрости ее вскрик. Лейтенант Киселева поднялась:

— Товарищи! Лично я от всего сердца рада, что к нам пришла Юлия Семеновна Иванова! Все мы, конечно, знаем и про Владимира Ильича Ленина, и про Феликса Эдмундовича Дзержинского. Но теперь, когда вы пришли к нам в отделение, мы узнали их еще больше!

Она стала пробираться через стулья и лавки:

— Юлия Семеновна! Вы как живая история! Мы де лаем свое скромное дело по наведению правопорядка В нас тоже стреляют бандиты. И пришлось убить бандита, чтоб не стрелял! И то, что вы сказали, говорит за то, что мы на правильном пути, как учил нас великий Ленин и гроза контрреволюции железный Феликс! Спасибо вам за то, что вы живете!

Лейтенант Киселева прослезилась и наклонилась над Юлией Семеновной, не решаясь обнять. Но Юлия Семеновна сама поднялась и обняла ее:

— Спасибо, милая! Вы мне очень нравитесь! Заходите, пожалуйста, я буду очень рада…

Майор Завенягин сказал:

— Лейтенант Киселева очень скромный товарищ… Она сама была ранена в той перестрелке… И уложила не одного, а двоих… Не всякий мужчина с ней потягается…

— Павел, ты будешь смеяться, — сказала Юлия Семеновна в трубку.

— Разумеется, — ответил Павел Кордин.

— Я все-таки была в милиции и говорила с ними! Это очень хорошие люди, Павел, уверяю тебя! Напрасно я тогда накричала на них! Им не хватает учтивости, но она ведь придет, наконец!

— Разумеется, Юленька! Учтивость так долго к ним приходит, что в конце концов не может не прийти.

— Павел! Ты всегда был контрреволюционером!

— Лучше скажи, как ты себя чувствуешь! Как ты добралась?

— Прекрасно! Меня возили на милицейском автомобиле! Было очень смешно! Молодой милиционер отворил дверку, как будто я большое начальство! Это очень милые люди! Мне кажется, я подружилась с одной совсем молодой девушкой. Павел! Она — лейтенант милиции и была ранена в перестрелке.

— Надеюсь, она выздоровела?

— Да! Она четыре месяца лежала в больнице… Помнишь, как я когда-то.

— Ты лежала восемь месяцев и двадцать дней..

— Нет, Павел, не тогда! Я уже забыла! Не на той! На этой войне!

— Ну, на этой войне ты поправилась за сорок два дня!

— А она лежала четыре месяца! Она застрелила двух бандитов! Прекрасная девушка! Когда ты приедешь?

— Юленька… Я… Как тебе сказать… Немного кисну…

— Ты пьешь пустырник?

— Конечно!

— Полежи, Павел. У тебя есть еда?

— Полно!

— Ну ты все-таки не хорохорься.

— Ничего, Юленька, ничего… Есть что есть, есть что читать. Что еще нужно?

— Павел, твое здоровье меня всегда тревожит.

— Здоровье у меня первый сорт. Я просто обленился и поэтому валяюсь. Я тебе позвоню! Кланяйся прекрасной девушке, застрелившей двух бандитов…

— Павел… Выздоравливай, пожалуйста, скорей… А то когда ты болеешь, на меня нападает страх…

— Ну-ну-ну… Страх тебе не к лицу… Да я и не болею… Так… Поленюсь, поленюсь и встану… Ну, давай — клади трубку первая…

96

Новый шестьдесят восьмой год Ивановы встречали под Ригой, в Дубултах, в пансионате. Появилась такая мода — встречать Новый год на взморье. Мода эта особенно нравилась Анне: две недели не мыть посуду. Ивановы взяли с собой Татьяну. Иванов, предъявляя ее знакомым, приглушал небрежностью великую гордость:

— Моя дочь…

Татьяна была красива, понимала это и прятала снисходительность. Девица посмеивалась про себя над отцовыми друзьями, среди которых были люди известные, и даже сам знаменитый актер Стольников, который жил в гостинице и приходил в пансионат играть на бильярде.

Стольников наклонил голову по-собачьи, увидев ее:

— Ты чья?

— Иванова, — смело ответила Татьяна и покраснела.

В кого ж ты пошла такая красивая?

— В маму! — еще смелее сказала Татьяна.

Стольников подумал, сощурился, осмотрел девицу весело, необидно:

— Очень может быть… Но мама у тебя была чуток потолще…

И очень смешно показал, как была потолще мама.

— Неправда! Мы одинаковые!

— Иванова, не лги! — скорчил страшную рожу Стольников.

— Стольников, не воображайте! — в тон ему вскрикнула Татьяна.

Стольников посмотрел в ее глаза, одобрил игру, сказал тихо:

— Ты, Иванова, давай так… Я, значит, жулик, шулер… Всех презираю… А сестренку свою, маленькую, обожаю… Ты — сестренка, поняла? И все он делает, чтоб никакая грязь ее не коснулась… И постепенно сам становится хорошим…

— А вы разве нехороший? — подзадорила Татьяна.

— Я никакой, Иванова! Я такой, как в пьесе написано! А пьесы — плюнуть мало…

— Мне кажется, если вы так говорите, значит вы — хороший.

— Ну вот! Хороший!.. Я тебе — брат, понимаешь? Ничего ты не понимаешь… У тебя нет брата…

— Есть. Двоюродный.

— Дурак, наверно…

— Нет, умный!

— Умных двоюродных братьев не бывает!

К новогоднему ужину артист явился в смокинге. Татьяна увидела, подбежала к нему:

— Какой вы красивый! А астра у вас настоящая?

— Иванова! Как ты можешь в этом сомневаться? Я украл ее в вестибюле гостиницы!

Татьяна ощущала свое естество беззаботно, счастливо.

А Иванов ревновал. Татьяна знала, что отец ревнует ее уже давно, еще с пятого класса, и разность эта вселяла в Татьяну какую-то превосходительную беспощадность к отцу и вместе с тем тихую жалость.

Стольников пошел к Ивану Егоровичу:

— Молчи, папа Иванов! Молчи, благородный отец! Твоя ревность — физиологична! Она туда и бессмысленна! А я ревную, как ревнует ангел, которому нельзя на землю! Можешь ли ты это понять, старый глупый человек!

Отцовы приятели, окружавшие Татьяну с детства, были поначалу очень умными (взрослыми), но с годами глупели, и это поглупение взрослых людей, остроумных и насмешливых, занимало ее последние два года и почему-то привлекало. Ей казалось, она постепенно возвышается над ними. Особенно когда они стали хорохориться перед ней.

Новое платье Татьяны было сшито из белой сверкающей ткани, и полагался к нему из той же ткани шарф, прикрывавший еще не округлившиеся плечики и детские ключицы. Волосы были подобраны с затылка в узел, отчего шея казалась длиннее. Юбка распиралась изнутри чехлом, как бы отталкивая от себя все вокруг. Анна в черном обтягивающем платье посматривала, какое впечатление производит дочь, и прятала удовлетворенную улыбку. Несомненно, Танька была заметнее всех.

Татьяна уже знала, что