Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— А! На Плантах? Возле архиепископства? Там всякие мечты летают? Папеж — поляк? Так не бывало никогда.

Иванов не уточнял, где так подумал:

— А вдруг, Метек?

— Тогда ты будешь великий пророк! У меня будет друг — предсказователь! Мечтания, старый!..

— Когда ты собираешься к нам?

— В звёнзэк? Думаю весной. Я поеду поначалу в Штаты через два месяца.

У него в Штатах жил брат, владелец маленькой рекламной типографии.

А поезд все стоял и стоял…

93

Макаров писал:

«Капитализм от древности был истинным кошмаром России. Он был злом беспощадным, как моровая язва, как черная оспа, от которых не загородиться ни крестом, ни честною молитвой.

Капитализм был жупелом именно потому, что суть его состояла в своеволии, в самовитой независимости, в адском ужасе законности. Он был жупелом еще и потому, что воздвигал закон над властью, над обычаем…»

«В России существовало два народа: верхний и нижний. Верхний народ составлял всего долю процента нации. Но все философы, литераторы, ученые, политики, мыслители нации, вся ее общественная жизнь происходила именно в верхнем народе. Едва ли какая-нибудь иная нация дарила человечеству таких гуманитариев, таких интеллектуалов, как этот верхний народ России».

«Нравственной ориентацией нижнего народа был царь-государь. Должно быть, по законам муравейника, который не может существовать без матки, но с яростью убивает трутней, давших жизнь всей популяции. Уничтожение так называемых трутней было всегдашней заботой российского муравейника.

Нижний народ не был способен ни к какому объединенному действию, кроме ватажного, гуртового. Держать его в повиновении можно было, лишь постоянно натравливая на бояр. Новой власти приходилось измышлять новых бояр. И та их измышляла. Это были белогвардейцы, дворяне, купцы, священнослужители, кулаки, спецы, партийные функционеры, и — всегда — интеллектуалы. Это были враги народа».

«Нижний народ ликовал над каждой расправой, подбрасывал уголья в костры, не замечая, что и сам тает, вырождается, скудеет, ибо новые бояре происходили уже прямо из него, в первом поколении».

«После физического истребления конкурентоспособной части нации, после истребления качественного интенсивного начала производительных сил — осталось начало количественное, экстенсивное с предельно низкой производительностью труда, с предельно низкой оплатой этого труда, с принуждением к труду, с учитываемой, планируемой ориентацией на стихийное перераспределение национального продукта».

«Прочность государства состоит как раз в том, что власть иллюзорно принадлежит большинству — то есть основной части нации, которая постоянно нуждается в охране от предприимчивости меньшинства. Именно потому, что власть принадлежит большинству — она десятилетиями находится в руках одних и тех же лиц, выражающих дух и гений неконкурентоспособности и всеми средствами подавляющих любое посягательство на это основное свойство большинства».

94

Иванов смотрел на Юлию Семеновну и Павла Кордина снисходительно и вдруг увидел их молодыми! Открытки, гостиничные проспекты, которые он вывалил перед матерью («Вот, мама, ты спрашивала, как там в Кракове, — смотри сама») — вот эту цветную рекламную мишуру они восприняли не по-стариковски, а как дети воспринимают исчезнувшую и вдруг найденную игрушку. Перед Ивановым вдруг оказались молодые беззаботные мать и дядя Павел. Он вдруг увидел, что дядя Павел был первой любовью матери. Это запоздалое открытие вызвало в Иванове странное чувство, похожее на ревность: первая любовь матери его не касалась. Но дядя Павел был всегда, жизнь без него невозможно было вообразить. Однако вообразить дядю Павла революционером подпольщиком тоже было невозможно. Впрочем, вообразить восемнадцатилетнюю Юдифь (именно такая у нее была партийная кличка) Иванов тоже не мог. А между тем мать — член партии с двенадцатого года, это он знает наизусть, это он не раз указывал в анкетах.

Что же их тогда, в юности, объединяло? И что их разлучило, не отпуская друг от друга всю жизнь?

Старики вернулись туда, где когда-то, давным-давно, кроме них никто не бывал. Ни Ленин, ни Сталин, ни партия, о которых написаны тысячи фальшивых книг.

Но Юлия Семеновна и Павел Кордин помолодели, повеселели, даже как-то воспряли, взвинтились, что ли. Они были живы давно отлетевшей жизнью.

— Павел! А как звали актера?

Павел Кордин расплылся удовольствием:

— Крыштоф Фабиан Адамский к услугам ясновельможной панны!

И Иванов увидел легкомысленного повесу, может быть, даже по нынешним меркам — плейбоя, которому все нипочем.

— Какой актер? — не понял Иванов.

Юлия Семеновна хлопнула ладошками, как девочка:

— Высокий-высокий! Длиннее Павла! Павел! Как ты думаешь, он жив?

— Он мой ровестник, Ю…

— Сын! Почему ты не встретился с ним?

— Но я ведь не знал…

— Но неужели тебе не сказали, кто лучший Ромео в Кракове? Ты что — не был в театре?

Юлия Семеновна не сомневалась, что видела Адамского на сцене, а между тем видела она его всего один раз, да и то на вокзале, когда Адамский провожал их навсегда.

Но где же Ленин и Сталин? Где же история партии, краковский период подполья?

— Ю! Мы же напоили трубача на Кобины деньги! Иван! Ты поднимался на колокольню Мариацкого собора?

— Нет…

— Что же ты делал в Кракове?

— Сын! Эти бездельники подпоили трубача, и он играл мазурку! А Злата сказала — акция польских товарищей! Марш-марш, Дубровский, ведзь нас до Польски, пуд твоим пшиводэм зъеднансён з народэм!

Какая Злата? Какая мазурка? Откуда у дяди Павла оказались Кобины деньги? Значит, он все-таки был революционером? А Адамский? Спросить? Нет, Иванов не решался спрашивать. Все это было уже неважно. А важно было совсем другое: Иванову остро захотелось, чтобы с той поры, в которой сейчас оказались и мать и дядя Павел, с той поры, которую они сейчас ясно видели, глядя мимо всего, с той поры, где осталась их первая любовь — они бы никогда не расставались.

Как будто в этом нерасставании теплился залог иной жизни на земле, жизни, которая могла бы быть, но которой не получилось именно потому, что они зачем-то расстались…

95

Юлия Семеновна сидела в парикмахерской под колпаком. Она не могла явиться в милицию, не покрасив волосы. Проклятая седина убивала ее.

Юлии Семеновне предстояло рассказать этим молодым товарищам из милиции самое главное, что они должны знать: о Ленине и Дзержинском. Она недавно узнала, что отец Дзержинского учил Чехова математике в Таганрогской гимназии. Она никак не могла сопоставить гимназического учителя с железным председателем чеки. Она даже испытывала странную досаду от этого сопоставления. Это были бытовые подробности, так всегда мешавшие революции. Сведения доставила Лаура. Опять этот Макаров! Но почему сейчас, под парикмахерским колпаком размышляя о своем будущем выступлении, она подумала об этом? Разумеется,