Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Вы были только на Восточном фронте? — спросил Иванов.

— После кригсмедицин — Франция, а потом, через три месяца — Россия. Тихий Дон…

Хмельная смелость будоражила Иванова. Перед ним был первый немец, с которым ему довелось встретиться после войны. Конечно, немец этот был теперь свой, гэдээровский. Но тогда — двадцать пять лет назад — это был враг, немецко-фашистский оккупант.

— Тихий Дон? — усмехнулся Иванов, ловя себя на том, что ощущает какую-то безопасную и даже ленивую мстительность. — Я был тоже на Дону… Ростов, знаете?

Немец аж подпрыгнул:

— Сорок второй! Август!

— Да, — взглядывался в него Иванов, — помните — кучи сахара, течет вино и — свиньи…

Немец ударил себя по груди растопыренной ладонью:

— Майн Готт! Мы могли убивать один другой! Ты меня! Я тебя!

Он даже как-то забеспокоился, засуетился, забормотал:

— Майн фройнд… О, унмеглихь…

— Пейте брудершафт, — улыбался Ковальский, — вам повезло.

— Мы могли убивать! — закричал на него немец. — Ты есть дурак! Мы могли убивать!

И — вырвал у Ковальского бутылку.

Он наливал дрожащей рукою.

— Пейте брудершафт, — улыбался Ковальский. — Утешайтесь — вы не всегда стреляли друг в друга.

— Всегда! — перебил немец, стукнув дном бутылки.

— Нет, — возразил Ковальский. — Я помню случай, когда вы не стреляли… В сорок четвертом голу… Немецьки товарищ стрелял польского товарища, а руськи товарищ ждал, когда застрелит… Стоял за Вислой и ждал.

Иванов как-то окостенел изнутри:

— Варшавское восстание вспыхнуло преждевременно… Советское командование не знало…

— Прекрати! — дружелюбно перебил Ковальский.— Я же тебя не виню… В тридцать девятом вы тоже не стреляли друг в друга… Вы просто развязали плот, чтоб он не двигался никуда… Вы не виноваты… Давайте вы пьем за невиноватых! На брудершафт…

— Дас ист тоталитаризмус! — постучал себя в грудь растопыренными пальцами немец, как бы втолковывая Ковальскому. — Дас ист империализмус!

— Брудершафт! — стукнул ладонью по столику Ковальский.

Приемник крякнул и выключился…

«От бутылки не выключился, от ладони выключился», — подумал Иванов. Он чувствовал: нужно сгладить ехидство Ковальского. Он сочувствовал поляку. И в сорок четвертом, и в тридцать девятом с Польшей обратились как с Польшей. — «Откуда, мол, и что это за географические новости».

Но Иванов любил Польшу, сам не зная почему. Он ощущал странную вину перед нею. Иванов изо всех сил старался найти довод, чтобы утешить Ковальского, довод, свидетельствующий о том, что не только поляки страдали…

— А скажите, — попросил немца Иванов, — как вы думаете, почему в России немцы свирепствовали больше, чем в других странах?

Немец посмотрел на Иванова настороженно, будто прикидывал — говорить или не говорить. Все-таки сказал:

— Товарищ, когда мы приходил в совет — все боялся. Все не знал, что такое… Сразу — бумажки, бумажки… Кто есть иудеи, кто есть комиссар, кто есть комсомолист, кто есть коммунист…

— Доносы, что ли?

— Да, да! Абер — анонимен! Анонимность!

Это сообщение неприятно резануло Иванова. Оно было настолько же неожиданным, насколько метким и потому— обидным. Надо было парировать.

— А вы откуда знали? Писали в гестапо, а вы говорите, что там не служили…

— Все знали! — воскликнул доктор. — Это — удивление! Мы делали так (немец выразительно поднял плечи, округлил глаза, поднял до предела брови и вытянул толстые губы в трубку), мы смотрели поразительно! Мы не знали нигде таковую анонимность! Как будто все — филёр! Коллега бывал в девять стран! Никогда! Француз? Никогда! Что это есть? В полк был политический официр. Как в вашей армии комиссар. Он — дурак. Хуевый голова! Он говорит — это коммунистовская стратегия! Это — опасность!

«Гитлер превратил немцев в нацию шпионов!» — кричал когда-то Карл Краузе, кричал давно, лет тридцать пять назад. Иванов вспоминал сейчас отчима, похожего чем-то на этого немца.

— Ну, и как же вы вышли из этой опасности? — старался быть язвительным Иванов.

— Майн герр, — приложил руку к душе немец, — товарищ… Я всегда думаю, как живу: что это Россия — больше всех победа и больше всех — доносительство!.. Как — не знаю!

А в памяти кричал отчим (Иванову казалось, будто он слышит звук голоса): «Гитлер превратил немцев в нацию шпионов! Все немцы — сотрудники гестапо! Юля!»

— А что, в Германии не было доносительства? — спросил Иванов все с той же неудающейся язвительностью.

— Было! — закричал немец. — Но маленький рядом с вами! Маленький! Когда приходили немецкие солдаты, гестапо не знало, что будет столько убивать! Я сходил с ума — как можно показывать на родной брат, что он еврейский или коммунист? И убивать, убивать! Этот дурак говорит: пишут бумажки, чтобы гестапо не имел столько иберзетцен — переводить! Специалитет! Чтоб говорить русским — иди иберзетцен! И допускать в гестапо шпионен! Стратегия!

«Немцы — сотрудники гестапо» — кричал Карл Краузе, мешая Иванову выбраться из нелепой обиды.

Ехидный поляк, помалкивавший, вдруг сказал примирительно:

— Ну, потом вы разобрались?

— О, потом! — крикнул на него немец. — Мы есть зверь! Собака! Вольфен! — Абер так помогать Гиммлеру — нигде!

— Значит, все-таки вы свирепствовали в России больше, чем в других странах? — чуть ли не с гордостью спросил Иванов.

— Вас ист дас свирепствовали?

— Ну — зверствовали.

— А — понял немец. — Яволь… Как говорить? Убивать — Польша первый… Свирепствовали — Россия первый… Убивать имеем план. Свирепствовали плана не имеем… Имеем позволительность, имеем анонимство, доносительство. И — убивать, убивать! О штреклих! Гестапо говорит — не надо аноним! Бери дом, корову, курку за партизан, за комсомолист, за еврейчик. И начинали подписаться! Начинали подписаться, майн герр! Киндер, фрауэн! Ин блут! Цум тодт! Унмеглих! Все подписаться в гестапо! Все бери корову! И все — партизан! О, майн герр, дас ист айн русишвундер…

— Сама сён разбежиш, — где захцеш, — тихо сказал Ковальский, — то ест каламбур: разбежиш — по руську разденешься и — разберешься… Когда будеш захотеть!

— И — налил себе одному.

91

Тридцать тысяч злотых — деньги небольшие, но немалые для советского путешественника. Иванов жил, как впоследствии выразится Танька, «недорезанным буржуем». То есть он платил сам за себя, не завися ни от какой организации. Это была прекрасная жизнь — платить собственными деньгами.

— Пенензы, — объяснял Ковальский, — ест фундамент свободы… Осознаваемая необходимость! Так говорю?

— Ты заражен буржуазным мировосприятием, Метек.

— Когда нет денег, остается мировосприятие… А! Старый! Про пенензы разговаривают те, у кого нет! Философия нищеты, сказал Прудон, и нищета философии, сказал Энгельс.

— Откуда ты такой подкованный?

— От вас! От вас я подкованный на все четыре ноги и еще на этот (помахал сзади