Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Ковальский проживал в Варшаве один. У него был сын (пенькны хлопак), который стажировался в Сорбонне. «Танька никогда не будет стажироваться в Сорбонне», — подумал Иванов, когда Ковальский мимоходом, лениво сказал ему о своем сыне.

Кто была мать сына, Иванов не счел удобным спрашивать.

Однажды утром в гостинице небольшого северного городка дверь номера, который занял Ковальский, открыла юная паненка. Иванов смутился, но паненка смело, весело крикнула в комнату, придерживая куцый халатик:

— Товажиш зе звензку! Метек!

— Входи, — позвал Ковальский, — это Кыця… Моя возлюбленная. Так говорю?

— Наверно, так, если она открывает дверь утром, — пробормотал Иванов.

— О! То довтеп! — обнял Иванова за плечи Ковальский (был в белом махровом гостиничном халате), — Кыця свалилась ночью! Не может без меня жить… Будем кушать. Как ты позвонил, я позвал брекфест на три персоны! Уже принесут. Садись вот здесь.

Раскиданная недавними страстями постель смущала Иванова. Он досадливо ощутил примесь зависти. Ковальский понял, сказал, усаживаясь в креслице:

— Старый! Лучше год житы с человеком, чем все время с молодым говном! Будет знать как надо, а?

И привлек к себе паненку, сунув руку под ее халатик. Халатик распахнулся, показав все, что под ним было. Паненка рассмеялась, запахнула халатик, стала завязывать бантиком поясок.

Кыця исчезла так же внезапно, как появилась. Ковальский о ней не говорил.

88

Ресторация помещалась в сводчатом кирпичном подвале, обшитом до половины вековыми дубовыми досками. Нарочито тусклые фонарики, обложенные цветными стеклышками, светились загадочным неясным светом.

Сквозь подсводную темень, затянутую табачным дымом, чернели некрупные древние кирпичи, выщербленные кое-где из беловатых известковых сот. И оттуда на гремучих цепях висели кованные наспех плошки с упрятанными в них электрическими лампочками.

Ресторация пахла сырым пивом, томленой капустой, взопревшем одеколоном, свечной гарью и гудела разговорами.

Должно быть, Ковальского ждали, потому что, едва они с Ивановым сошли по каменным ступенькам, навстречу из подвальной полутьмы возник рослый молодой поляк, улыбаясь до ушей дородным вельможным радушием. Усы его — концами книзу — приподнялись, ткнули в стороны, глаза в ранних мешочках сузились, он развел слегка руки, развернув грудь, на которой белая сорочка прятала хорошо видный пестрый шейный платок, и негромко объявил:

— Мамы госця зэ эвионзку!

— Земэк, кохания! — пропел Ковальский, сильно хлопнув его по плечу.

Земек взял Иванова за руку, стиснул левой рукою локоть для верности и потащил в табачный дым.

Непокрытые скобленые столы — трехдюймовые плахи, сшитые шипами, — отражали неясный свет фонариков и плошек нехотя, будто его и не было. За столами, кто навалясь грудью на тяжелый стол, кто откинувшись на спинку дубового стула с вырезанным в толстенной доске сердечком, кто помешивая соломинкой в тяжеленном бокале, кто прихлебывая из каменного келеха, кто кромсая ножом парувку на оловянной тарели, — заведясь беседою, горячась выпитым, вздыхая съеденным, разговаривали поляки — ни громко, ни тихо, а так, чтобы разобрать друг друга.

Иванов поймал несколько знакомых слов, но тотчас упустил их смысл. Невысокий языковый барьер постоянно удивлял его непреодолимостью. Он послушно пробирался, влекомый Земеком и подталкиваемый Ковальским.

— Пшепрашем, пшепрашем, — толкался о спины Земек, и ему никто не отвечал, а только двигались тяжелые табуреты.

Разговоры держали пирующих цепко, неотвлекаемо.

Дотащив Иванова до места — под кирпичный свод в дальнем углу, Земек вдруг обернулся, глянул в глаза беззаботно и кивнул в преодоленный подвал:

— Проблемат жидув… По-российски — эврейськи вапрос…

Иванов ответил Земеку понимающим взглядом. Земек отмахнулся, как от мухи:

— То таки проблемат ест!

И весело крутанул большой головою.

Шестидневная война, только что поразившая воображение, разумеется, занимала всех. Иванов почувствовал надежду не выговориться — нет, выговариваться было опасно, мало ли кто мог слушать! Он почувствовал надежду наконец-то услышать европейский разговор.

Стол, к которому его притащили, был невелик, за ним помещалось человек семь. Они зашумели, встали, загремев табуретками, протянули жаркие ладони.

— Виват!

— Честь и место — так это будет по-русски?

— Гэрманьско пиво и польски бигос!

— И руська вудка! Сто-лич-на-я!

— Дружьба народув!

И — смех.

Иванов пока еще не разбирал ни лиц, ни голосов, но и лица и голоса были приятны, радушны, и скверное знание языка придавало веселья.

Возле него уже стоял серый в желтизну каменный келех с выпукло отпечатанным на боку конным рыцарем. Надо было обнять ладонью немалую ручку, отвести большим пальцем торчащее ухо затейливой крышечки и пить славное темное пиво, наполненное сладковатой сытостью ячменного солода. Славное пиво, сваренное по своей, не баварской рецептории, толстоликими чешскими пивоварами и доставленное сюда, на бывшую прусскую землю, на которой вот уже двадцать лет и два года расположена была Жечь Посполита.

Старинный подвал этот помнил, должно быть, если не запамятовал во хмелю, венецианские латы дамасского металла и крылатые жупаны азиатского шелка и датской кожи свейские колеты. Помнил он, должно быть, деловитых людей прусского курфюрста, и торопливых соглядатаев польского сейма, и обстоятельных гонцов русского царя.

И глядели, должно быть, в этот самый келех то разгоряченные шляхетские лики, то угрюмые шведские носы, то бритые губы каноников, то бездомные рыцарские усища..

Суть Иванова плавилась небывалой удовлетворенностью вычитанного в книгах и наконец обретенного в яви общения. Это было общение, безоглядное, не сдерживаемое присутствием недобрых ушей, подлинное, закордонное, затаможенное, вольнословное от века и недостижимое столько лет!

Подтащили табуреты, усадили, рядом сел Ковальский, Земек, должно быть, главенствовал в компании. Он говорил по-русски плохо, но понятно. Подошел толстый равнодушный официант. Земек сказал ему что-то и — Иванову с вельможной улыбкой, топорща усы:

— Будем кушать!

За столом наперебой затараторили — тшеба, ютро, фляки, то добже, зранку, харашо…

Маленький чернявый поляк в черной с горошком бабочке, сидя напротив, вглядывался в Иванова пытливыми жгучими глазами, будто ожидал чего-то.

Иванов взялся было за келех, но Земек поставил перед ним немалую оловянную чарку:

— То ест штрафная! Так говорю?

Иванов поднял тяжелую штрафную и, молодцевато, по-шляхетски, как ему казалось, то есть на вытянутой руке, обведя чашею пирующих, выпил залпом.

— Сто лят! — закричали за столом. Иванов стукнул глухим донышком, выдохнул и сказал Ковальскому:

— Всяк выпьет, да не всяк крякнет!

Ковальский не понял, но одобрил. Бородач, сидевший рядом с чернявым, заговорил быстро, страстно, непонятно, но Иванов сообразил, что речь бородача значительна, важна, может быть, даже основополагающе. Во всяком случае, все посерьезнели, опустили головы, как на проповеди. Иванов тоже прилично пригорюнился, и ему казалось, что он чувствует мудрость, хоть и не понимает слов. Бородач отговорил, встал, все тоже встали, встал же и Иванов, все выпили, демонстративно отставив