Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Вероятно, прабабушка переписала про первого Суровцева откуда-то. А откуда? Где же те древние, первые записи? Погибли в блокаду? Сгорели? А почему она не брала холодца? И вдруг ему стало не по себе. Он слышал, но не придавал значения слухам, гнал их от себя, не хотел знать. Теперь он был в этом убежден. Кто? Кто менял хлеб и масло на золото? Где он брал хлеб и масло? Сергей Суровцев никогда не узнает кто, но навсегда его запомнит. Что он сделал бы с ним?

Суровцевы своей смертью не умирали. Они погибали. От кого же они погибали? Разумеется, от врагов. А кто были враги?

В семьсот девятом году — от мазепиных людей.

В семьсот семьдесят четвертом, под Казанью, от Пугачева.

В семьсот девяносто девятом — под Цюрихом. От итальянцев.

В восемьсот тринадцатом — под Лейпцигом — от французов.

В восемьсот тридцать первом — под Варшавой. От поляков.

В восемьсот пятьдесят четвертом — под Севастополем. От англичан.

В восемьсот семьдесят восьмом — под Шипкой. От турков.

В девятьсот четвертом — под Чемульпо. От японцев.

Суровцевы погибали на поле брани. И только один, указанный в сафьянной тетрадке, — не на поле брани, а в своем кабинете, при чистке оружия. Это был дед Сергея Суровцева, комкор Сергей Михайлович Суровцев. Он чистил оружие в девятьсот тридцать седьмом году.

Но смерть не отступалась. Следующий Суровцев, Михаил Сергеевич, пал на поле брани. В Великую Отечественную войну.

Сергей Суровцев листнул тетрадку и удивился — через десяток чистых листов находился новый список — иногда без имен, иногда без отчеств. Должно быть, это были Суровцевы не прямой линии. Одни погиб в Омске в восемнадцатом году, другой — в Архангельске в девятнадцатом, третий — в двадцатом году в Крыму.

Сергей Суровцев понимал, что эти погибли от русских.

«От кого же мы еще не погибали?» — подумал он.

Он взял шариковую ручку и написал под комкором Сергеем Михайловичем Суровцевым:

«Майор Суровцев, Михаил Сергеевич. Погиб смертью храбрых 6 июля 1943 г. под Понырями».

Это он знал наизусть с самого раннего детства от матери, Анастасии Романовны Суровцевой.

Он почувствовал, что прабабка, может быть, своей смертью, а может быть, этой тетрадкой, зарядила его неведомым доселе ощущением странной причастности ко всему, что было до него. Это ощущение уже не оставляло его впредь…

84

— Лаура, твой сын рассказывает анекдоты о Чапаеве. Как это понять? Кто его научил?

— Я думаю, детский сад, — спокойно ответила Лаура, перемывая посуду.

— То есть как это — детский сад? — строго спросила Юлия Семеновна.

Лаура вздохнула:

— Мама, самое большее, что я могу сделать по этому вопросу — запретить Николке рассказывать тебе анекдоты про Чапаева. Кстати, я ему говорила, чтобы он был с тобою осторожнее. Но он еще ребенок. Теперь все рассказывают эти анекдоты, успокойся.

— Но почему именно о Чапаеве?

— Не знаю.

Она поставила тарелки в сушилку и стала мыть руки. Пальцы у нее были тонкие с узловатыми суставами.

— Знаешь, какой он мне рассказал анекдот? — спросила Юлия Семеновна.

— Нет. Я не люблю анекдоты.

— Он мне рассказал возмутительный анекдот. В наше время за такой анекдот…

— Мама. — перебила Лаура, — ты выжила из ума.

Юлия Семеновна прослезилась:

— Зачем ты мне это говоришь?

— Мама! Он же — маленький мальчик!.. Он так поздно заговорил!

Юлия Семеновна съежилась в кресле, уткнувшись в ладони, и мелко затряслась в тихом плаче. Лауре стало жаль ее. Мать никогда не притворялась, никогда не впадала в истерику. Она плакала искренне. Плечи ее были узенькие, дряблые, покрытые толстым платком. Жидкий старушечий пучок волос на затылке был закручен неаккуратно. Несколько черных волосков особенно выделялись, не желая соседствовать с металлически-седым пучком. Мать была очень стара.

«Наверно, она скоро умрет», — подумала Лаура, взяла красную табуретку и присела рядом:

— Мать…

Юлия Семеновна прислонилась к ней слабым плечом, не отнимая ладоней от лица.

Лаура обняла ее, жалея.

— Мать… Ты держись. Мало ли как бывает… Что-то я не то тебе говорю.

— То, то, — всхлипнула Юлия Семеновна. — Мне стало страшно, Лаурочка, поверь мне.

Лаура встала на колени, отняла от лица Юлии Семеновны ее ладони. Лицо было мокрым, морщинистым, желтым, особенно желтым из-за черных молодых бровей.

— Ну, ну, мать…

Слезы текли по морщинам, как по желобкам, текли к носу, потому что глаза были косоватые, большие, заячьи, как на персидских миниатюрах.

— Ты бы мне хоть часть своей красоты передала, — улыбнулась Лаура, стоя на коленях.

Юлия Семеновна тоже улыбнулась:

— Ты красивая… Ты очень красивая…

— Ну-ну… Уж с тобой мне не тягаться., — сказала Лаура, встав на ноги.

— Ты уходишь? — спросила Юлия Семеновна.

— До черта дел, — сказала Лаура.

85

Павел Кордин читал «Юманите», чтобы не забыть язык.

Французские коммунисты были недовольны своим правительством, и недовольство это, горячее и яростное, было все-таки каким-то домашним, покладистым. Павла Кордина забавляла эта, в общем, безопасная для национальных устоев демагогия.

Французам понадобилось восемьдесят два года, чтобы сделаться из абсолютистской монархии твердой республикой. Был у них и Робеспьер, и Наполеон, и реставрация королей, и другой Наполеон, и Парижская коммуна. Это была школа. Нация закончила эту школу. Ее твердым знаниям уже ничто не угрожало.

«Юманите» при всей своей коммунистической принципиальности вынуждена была печатать невыгодную ей информацию, чтобы привлечь читателей.

Коммунизм, возникший как интернациональное здравомыслие, развивался на национальных почвах, питаясь национальной пищей, и между французским коммунизмом и китайским образовалась непреодолимая пропасть.

Коммунисты ругали Мао Цзедуна. Хунвейбины — несчастные убогие создания — отроки и откроковицы — яростно, беспощадно ринулись в погромы под отеческим благословением великого кормчего. Дикими расправами ревел Китай.

Павел Кордин часто думал, что революционные лидеры, выросшие в киндерциммер, исступленно уверяли мир, что класс угнетенных благороден изначально и носителем этого благородства является юная часть класса.

Троцкий объявил молодежь барометром революции. Сталин науськивал детей на родителей, и родители трепетали. Избиение старших младшими поощрялось, как борьба нового со старым. Павлик Морозов, двенадцатилетний судья своего отца, был объявлен давно, еще в тридцать втором году, национальным героем. Маяковский, рвавшийся в наставники юности, возгласил: «Коммунизм — это молодость мира и его возводить молодым!»

Но советский коммунизм постарел. Он окружил себя непроницаемыми валами бюрократической иерархии. Коммунизм перестал быть молодостью мира. Саженные эти буквы на площади Маяковского выглядели непричемно. Надо думать, их скоро уберут. Избиение старших младшими осталось позади. Разорванная связь времен постепенно зарастала, как развороченная, рваная рана.

А теперь великий китайский кормчий, беспощадный старик, опьяневший от власти, затевал излюбленную охоту,