Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

слова. Евдокия Филипповна лежала под клетчатым пледом и смотрела в окно, будто видя в нем что-то. В ушах ее горели маленькие бриллиантовые серьги. Сергей Суровцев только сейчас рассмотрел их.

— Жене отдашь, — вдруг сказала она, подняв тяжелую деревянную руку к уху.

— Я — холостой, — с поспешностью сказал Сергей Суровцев, как чужой старухе, которая могла не знать его семейного положения.

— Женишься, — строго сказала Евдокия Филипповна, так и не сняв серьги.

Она лежала молча, спокойно глядя в окно, и Сергей Суровцев не чувствовал страха. Посмотрев на правнука, Евдокия Филипповна слабо, жалостливо улыбнулась (едва дрогнули сухие, темные губы) и стала выбирать из мочки серьгу.

— Бабушка, — испугался Сергей Суровцев, — не надо…

— Как не надо? — возразила старуха. — Потом — хуже будет…?

Сергей Суровцев вздрогнул: потом — это когда она будет мертва. Он вообразил, как станет вынимать эти серьги и — подумал — не надо! Пусть так, с серьгами. И вдруг ощутил облегчение: снимать их будет мать, не он…

А Евдокия Филипповна выбирала из дряблой желтой мочки как будто вросший золотой крючок. Рука ее действовала плохо, неточно. Сергей Суровцев боялся помочь.

— Не надо, бабушка, — бормотал он, — не надо.

Но она расстегнула замочек и вынула серьги.

Сергей Суровцев вздохнул — будто старухе стало легче. Она подержала брильянтики в руке и — не глядя куда кладет — положила на тумбочку:

— Жену возьми — девицу…

Сергей Суровцев порозовел.

— И еще… Суровцевы своей смертью не умирали… Никто… Всегда служили прямо… Не бойся…

Сергей Суровцев робко, боязливо, стараясь не шевелиться, осматривая маленькую комнату — непомерно высокую для своих размеров. Комнатка была отделена от большого просторного зала, отделена впритык к огромному окну, оконный проем, крашенный когда-то и облупившийся, показывал метровую толщину стены старого дома.

На широченном подоконнике стояли шкатулочки, футляр швейной машинки с вытесненным потертым названием — Зингеръ — и лежала небольшая красная сафьянная тетрадка — должно быть, извлеченная откуда-то, где бережно хранилась.

— Там все написано, — сказала Евдокия Филипповна, и Сергей Суровцев вмиг догадался, что говорит она об этой тетрадке.

— Бабушка, что там написано?

Евдокия Филипповна слегка растянула сухие темные губы, облизнула их, сказала:

— На службу не напрашивайся, от службы не отказывайся… Это Пушкину сказал Михаил Иванович, Семеновского полка… А Пушкин написал где-то… Они друзья были — Михаил Иванович и Пушкин… (Подумала, что-то подсчитывая.) Михаил Иванович… Прадед, стало быть, твоего прадеда… Михаила Сергеевича…

Сергею Суровцеву почему-то показалось, что прабабка разговорилась, освободившись от серег. Он не помнил, чтобы она когда-нибудь произносила больше двух фраз кряду. Он посмотрел на серьги, на тетрадку, понимая, что должен взять их, но не знал когда.

Прабабка как будто ощутила его замешательство. Повернувшись слегка, она посмотрела в глаза правнука чуть-чуть улыбнувшимися темными глазами:

— Ты уж не обессудь… Я Михаила Сергеевича из Кореи везла… Рядом положишь…

Едва обозначившаяся улыбка, сопровождаемая естественной просьбой, ввергла Сергея Суровцева в отчаянье. Он не знал, что сказать. Он не хотел о гробе.

— Бабушка, — забормотал он, — бабушка…

И вдруг — бодро:

— А вы были вместе с прадедушкой в Корее?

— С ним… А то с кем же? — все еще слабо улыбалась Евдокия Филипповна.

Сергей Суровцев ничего не знал о своем прадеде. Он вообще ничего не знал о Суровцевых. Знал, что отец погиб под Курском, а дедушка был комкором. А оказывается, был еще друг Пушкина и, наверно, еще кто-то! Неожиданный жадный интерес обжег грудь, запершил в горле:

— Бабушка! Бабушка! А они… (И внезапно осекся: не «они», не «они»! Мы — Суровцевы!) А мы — давно?

— Да-а-авно! — протянула Евдокия Филипповна.— Да-а-вно… Первый был Иван Иванович… Преображенского полка… Пожалован за Нарву дворянством… Из рук Петра Великого…

— Бабушка! Почему же я ничего этого не знаю?!

Она не ответила. Полежала, подумала, сказала:

— На похоронах не причитайте, я пожила вволю… Долго я жила… А выходит, все пролетело в один миг… (Опять подумала, глядя перед собою в окно.) И Миша, и Сережа, и паки Миша… Ты разыщи все же, где он зарыт… Отец твой…

— Бабушка! В братской могиле… Под Курском… Мама знает… Она же с ним была!

— Ну да… В братской… Мать слушай, не огорчай… Она Мишеньку любила… (Подумала над сказанным и повернула голову.) Иначе б ты не мальчик был, а девочка… А нужно, чтоб мальчик… (Снова странная улыбка шевельнула темные губы.) У Суровцевых… Чтоб служить… Мальчик нужен… Вот ты и родился… (Повернула лицо к потолку.) Иван Иванович женился на своей крепостной… Полюбил… Без того Суровцевы не женились… И ты — не женись… (И неожиданно легко протянула руку.) На! Целуй…

Сергей Суровцев немедленно, мгновенно вскочил, привалился на колени возле постели и взял обеими руками старую сморщенную с закривленными пальцами руку. Рука была мягкой и прохладной. Он увидел кольцо, вдавившееся за узловатым суставом… Ни за что не сниму! — мелькнуло в нем. — Пусть так! И приложился губами к дряблой коже. От руки пахло только что отстиранным бельем.

— Встань, — сказала Евдокия Филипповна, — дай лоб…

Сергей Суровцев выпрямился, она поцелованной рукою наклонила его голову с затылка к своему рту и шевельнула по лбу губами.

— Встань, — приказала она, — возьми твое-то…

Сергей Суровцев послушно выпрямился. Послушно, как будто был он — не он, взял с подоконника сафьянную тетрадку, осторожно собрал с тумбочки серьги, зажав в горсти.

Старуха смотрела одобрительно:

— Подойди, благословлю…

И вдруг туго сняла — кольцо:

— Храни… Жене не давай — другое купишь… Кольцо — судьба… Каждому свое…

Он почему-то снова встал на колени. Евдокия Филипповна перекрестила его правой рукою, лежавшей неподвижно у стенки:

— Благослови тебя Господь… Ступай… Собороваться хочу… Батюшка там у Кузьминичны дожидается… Прощай, внучек… Яблонь между лесными деревьями…

Сергей Суровцев поднялся все с тем же безвольным, не ощущаемым послушанием.

И только выйдя в коридор и увидав Настю, бросился к ней как в детстве, сжимая горсть, сжимая тетрадку, раздираемый рыданиями. Настя подхватила его, они прижались и плакали сильно, сладко, освобождающим душу плачем.

83

В Ленинграде Сергей Суровцев удивлялся Настиной способности переходить от искренних слез к деловому строгому тону. Она то плакала в номере, то мгновенно преображалась, когда звонил телефон или когда ей самой нужно было звонить.

Стояли они в «Европейской». Настя перед отъездом звонила в Смольный, чтобы заказали номер. В Ленинграде она ходила в Смольный, чтобы разрешили похоронить старуху рядом с мужем — подполковником Михаилом Сергеевичем Суровцевым, павшим в девятьсот четвертом году в Корее и привезенным в Санкт-Петербург. Должно быть, перевезти прах героя в свинцовом гробу