Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Я слышал об этом, — сказал Павел Кордин.

— Вы ведь — иудей? — сощурился епископ.

— Как вы догадались?

Епископ поднял черные брови:

— Скажу, Павел Михайлович… Иудеи сотворили мир сей… С Богом тягались… Ветхий завет что есть? Тяжба народца сего с Самим Создателем. А кто победил? Никто! И явился Новый Господь — отвести народы в царство любви и согласия… Народы идут, а иудеи — глядят — как будто ждут: доведет, не доведет? Сомневаются.

— Ну, и как вы думаете — дойдут народы?

— Видите? И вы — глядите!

— Почему вы относитесь к иудеям с такой мистической настороженностью? Это же вздор, ваше преосвященство…

— Увы, Павел Михайлович, увы… Умом понимаю — вздор. Однако есть в человеке что-то и кроме ума…

79

Еще выходили книги, нехорошо рисующие товарища Сталина, еще рассказывали в домоуправлениях и малых клубах о нарушении норм советского правосудия отсидевшие в лагерях реабилитированные бывшие враги народа, еще захлебывались своими стихами поэты, проклиная сталинское беззаконие.

Попирание памяти Сталина еще захватывало дух, толкало на шаги заманчивые, ненашенские, вольные.

Однако — свержение на двадцатом, а, главное, на двадцать втором съезде великого вождя всех времен и народов отозвалось в народе недовольным урчанием.

Урчания этого не слышали, не хотели слышать интеллигенты. Постепенно, день за днем, шаг за шагом, слово за словом, возвещенные Никитой Сергеевичем свобода, равенство, братство не проклевывались, как непричемное, свалившееся ни с того ни с чего в непаханую почву зерно небывалого злака. С первого дня лежания ясно было — не прорастет.

Странное зерно метнул с лукошка своего Никита Сергеевич Хрущев.

День за днем стремительно катилась назад, назад эпоха, славное десятилетие. От нее оставались установленные, наконец, пенсии, бесчисленные дома, разгрузившие жилищный кошмар, беззубые старики, выпущенные из лагерей и шамкающие про беззакония, и странные книги, которые открыли было глаза на прошлое, да так и не успели растолковать суть.

Держава оставалась державою и требовала она, как отродясь, одного и того же: полного согласия, полного смирения, полного послушания.

Ходили пока на свободе помеченные державным недовольством настырные люди, писавшие разные письма и в Центральный Комитет, и за границу о зажиме свободы и демократии. Развязались языки, будто в тяжкий, туманящий зной открыли вентиль и хлынула ясная вода — хочешь пей, хочешь — купайся, хочешь — так смотри, как течет.

Но вода далеко не пошла, ибо вмиг стало ясно — надо этот проклятый вентиль заворачивать, покуда не заболотил пашню.

Странное зерно, брошенное Никитой Сергеевичем, втаптывалось в непаханую почву, ибо множество сапог топталось по тому зерну.

Судили сочинителей Даниэля и Синявского. Они, Даниэль и Синявский, отправляли на Запад свои сочинения и там издавали. Это было преступление перед державой. Это была попытка противостоять.

Иванову казалось (внушал себе), что если бы суд начался до последней встречи его с Каблуковым — он, Иванов, выручил бы бедняг. Но в глубокой глубине души Иванова мурлыкало ленивым котом удовлетворение, даже оправдание: когда Володька призовет его в следующий раз — острота вопроса снизится или вовсе исчезнет.

— Братец, — печально сказал Чернецкий, — вообрази себя на их месте. Вот, допустим, я чекист, как ты выражаешься. А ты — бунтовщик. Думаем мы с тобою одинаково. Охренело нам с тобою все это одинаково. Но я служу, работаю, получаю повышения. Мне же нужно делать свою работу! Вот я тебе и говорю: братец, я изо всех сил стараюсь не видеть твои фортеля, имей совесть, живи тихо. Ну я раз отвернусь, два отвернусь, но ты же все время маячишь — то самиздат, то подписи, то какая-нибудь лига спасения утопающих… Я тебе по-хорошему говорю: уймись, братец. Твои рыжие кудри примелькались. А ты не унимаешься. Что я должен с тобой делать?

Рыжие кудри — это цитата из любимых Чернецким Ильфа и Петрова. Иванов усмехнулся:

— Ну, и что ты намерен со мною делать?

Он смотрел в глаза Чернецкого прозрачно, давая понять, что никаких «допустим» не требуется. Чернецкий повеселел, не скрывая, что понимает взгляд Иванова:

— А это зависит от конъюнктуры. Надо сделать из тебя политика — сделаю политика, надо уголовника — сделаю уголовника. Но ты же сам лезешь, сам шебуршишь… Не надо шебуршить, братец…

Чернецкий увлекался говоримым, Иванов убедился — никакой игры нет. Брудер просто предупреждает его по долгу службы.

80

Макаров на лекции рассказывал о «Борисе Годунове»:

— Самозванец говорит: Борис, Борис, все пред тобой трепещет, никто тебе не смеет и напомнить о жребии несчастного младенца… А между тем отшельник в темной келье здесь на тебя донос ужасный пишет…

— Донос ужасный, — тихо повторил Макаров, — разберемся… В Брокгаузе слово «донос» толкуется так (взял листок с кафедры): «Сообщение частным лицом подлежащей власти о совершении кем-либо преступления, с целью вызвать судебное расследование…» (Поднял лицо на аудиторию, держа листок.) Как видите, солидный словарь объясняет это слово научно, юридически… В толковании предусмотрено также сообщение о самом доносящем, то есть — самопризнание, саморазоблачение, повина, с той же целью — судите, казните, виноват, но имейте снисхождение: сам признался.

Первые ряды сидели смирно, привычно, спокойно. Выше на скамьях переглядывались. Макаров краешком глаза видел новеньких (умел смотреть из-под оглобли очков), знал даже, о чем шепчутся на верхних скамьях: ну? Говорил, не пожалеешь!

Сделал вид, будто занят не слушателями — лекцией. Продолжал, положив бережно листок:

— Даль толкует слово «донос» (надавил на слове) скорее художественно, не заботясь о юриспруденции — не жалоба на себя, а объявление о каких-либо незаконных поступках другого… Здесь следует подчеркнуть — незаконных. То есть Даль видит в доносе средство справедливое, деловое и явное, то есть не имеющее предосудительного (опять надавил на слово) оттенка.

Наверху задвигались нетерпеливо. Макаров не слышал, видел через оглоблю шум. Аккуратно взял другой листок и повысил — но несильно — слегка — голос:

— В нашем словаре пятьдесят седьмого года говорится: тайное — видите, уже — тайное — сообщение властям, начальству, содержащее обвинение кого-либо в чем-либо… Справедливо или несправедливо такое обвинение, словарь не указывает… Как видите (посмотрел наверх), толкования различны и каждое из них соответствует времени и обстоятельствам, при которых возникло… Есть еще одно толкование. Это в словаре Ушакова, выпушенном в тридцать третьем году (наклонился к листкам). Донос — орудие борьбы буржуазно-черносотенной реакции против революционного движения — сообщение царскому или другому реакционному правительству о тайно готовящихся выступлениях, о