Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Советский народ не выносит никакой оппозиции, она обречена на провал… Это я тебе подчеркиваю на всякий случай…

Отошел на два шага, прислонился спиною к сосне, затянулся неглубоко и сказал тихо, как бы самому себе:

— Россия — для русских… Можешь это называть, если хочешь, империалистическими тенденциями.

— Боже упаси! — притворно ужаснулся Иванов. — Как можно!

— Можно, Ваня, можно… Мы — держава, это понимать надо…

— Что ж, — опустил глаза Иванов, — если можно… Было уже… Америка — для американцев, Германия — для немцев…

Не отваливаясь от сосны, Каблуков повернул голову и посмотрел на него холодным взглядом:

— Гитлер был немец, поэтому у него ничего не вышло. Он был слишком рационален, Иван Егорыч, поэтому погорел… Когда на фашистских предприятиях появились рабы, немцы забеспокоились: уж больно низка была у них производительность труда… Наши не беспокоились в подобном случае. Рейх, Иван Егорыч, просуществовал всего двенадцать лет и сгинул навеки. Для Германии целая эпоха. А для России двенадцать лет — тьфу! Никто и не заметит. Вон у нас десять лет правил неуравновешенный человек — ну и что?

«Сукин ты сын, — вспыхнул Иванов, разглядывая закадычного дружка, — ты ж за ним портфель носил! Интересно, Володька, как же ты не сгорел вместе с его ребятами?»

— Чего смотришь, — улыбнулся Каблуков, — я тебе дело говорю… Ты меня прости за откровенность, но я хочу тебе сказать, что ты многого не понимаешь…

Иванов терпеливо ждал. Зачем он все это?

— Вот есть муравьи и есть пчелы, — сказал Каблуков. — Пчеле никогда не понять муравья, хоть и живут они вокруг маток и копошатся как общественные существа… Но муравьи живут, как говорится, навалом, иррационально, как бог на душу положит, а пчелы строят геометрически точные соты с медом. Муравьи меда не делают, они просто живут и живут. Вон — крошку хлебную спер и радуется… Так и русский человек — никогда не поймет западную пчелу с ее идеальной организацией труда и сотами, полными меда…

Иванов смотрел на Каблукова с изумлением. То есть он ощущал изумление и одновременно необходимость скрыть это, задавить, чтобы Володька ничего не заметил.

— Что ж ты так? — укоризненно спросил старый друг. — Посоветовался бы хотя бы…

И Иванов понял, что речь зашла, наконец, о его статье про целину.

«Володька, — вспыхнуло в Иванове, — но ты же сам, на этом самом месте, месяц назад…»

Но он молчал и ощущал, что Каблуков читает его мысли и даже сочувствует его смятению. Более того, Иванов знал — произнеси он хоть слово из тех, которые его сейчас душили, — конец дружбе. И не просто конец — месть Каблукова будет жестокой. Черт их знает — может быть, уже готовится постановление о недооценке борьбы партии за подъем целины? Ведь сказал же ему Гурский — зря ты суетишься: освоение целинных и залежных земель — историческая заслуга партии! Сказал, посмеиваясь, как над маленьким.

Владимир Алексеевич сидел на скамеечке вальяжно, учил дружелюбно:

— Все вы так… Хватаетесь за сенсацию… Произошли перемены в руководстве — значит, давай-валяй… Целина, Ваня, дело важное, основополагающее…

Изморозь как бы вздыбила у Ивана волосы на затылке. Он вздохнул и промямлил вяло, просительно:

— Я говорил с Безовским… Он говорил…

— Ты говорил, он говорил, — весело перебил Каблуков, — Безовский ученый, у него концепция — нельзя трогать ковыльные степи! Ну, и пускай он сидит со своей концепцией! А почему это — нельзя? Практика показала — можно! И нужно!

«Володя!» — сердцем завопил Иванов, но вопль этот, душивший Иванова, Каблуков почувствовал:

— Ты, Ваня, успокойся… Конечно, были ошибки. Например— кукуруза. Это — действительно завихрения. Страна у нас в основном северная, кукуруза растет на юге… Это, конечно, ерунда… Мы еще и при старом руководстве говорили…

«Что вы говорили?! — взорвалось в Иванове. — Что ты говорил, сукин ты сын?! Ты же славил эту кукурузу на пленумах! Может, ты вылез из-за этой кукурузы!»

Иванов молчал. Каблуков оценивал это молчание, говорил миролюбиво:

— Ученые — это ученые… Да и времена другие… Никто твоего Безовского не собирается трогать… Его ж никто не лишает звания? В академию, конечно, не пройдет, так не всем же быть академиками! У них, Ваня, у ученых, тоже между собою — политика. Безовский хотел взмыть на разгроме целины! Многие хотели…

Взмыть на разгроме целины хотел и Каблуков, но вовремя спохватился. Навязшая в зубах, осточертевшая всесильная хрущевская целина, после падения Никиты, всколыхнув было на громогласное дело молодых деятелей вроде Каблукова, внезапно остудила порыв их нешуточно: ибо красивый шатен, возникший вдруг править державою, оказался бы вмиг гол как сокол, поскольку никаких государственных деяний, кроме борьбы за подъем этой самой целины, за ним и не было!

Красивый шатен, правящий державою, должен был набирать силу — а иначе зачем бы его ставили вместо сумасбродного Никиты? Тем более (что немаловажно), был он последним персональным даром великого вождя…

Гурский опять оказался прав.

78

Павел Кордин заметил, что двух рублей в день, которые он тратил на пропитание, не стало хватать.

Сто двадцать рублей — пенсия — казались ему вполне приличной суммой, но постоянно сумма эта уменьшалась, несмотря на то, что оставалась той же. Пенсию ему переводили на сберкнижку, и он брал дважды в месяц, как зарплату, по тридцать пять рублей. Остальное — были его сбережения.

Но каждый год Павлу Кордину давали бесплатную путевку в Кисловодск. Это длилось многие годы, устроено было когда-то академиком Рыбиным и сейчас превратилось в память о Рыбине. Сколько раз еще дадут путевку, Павел Кордин не знал, не думал об этом. Может быть, бюрократическая машинка прокрутится еще несколько раз, а может быть, эта путевка — последняя.

Павел Кордин ездил в Кисловодск непременно в дорогом для него спальном вагоне прямого сообщения. И всегда ему хотелось, чтобы второе место в купе занимала Юлия Семеновна. Но Юлия Семеновна ездила с ним только однажды, когда Настя доставала им обоим путевки в сочинский санаторий.

Соседом по купе оказался молодой широкоплечий епископ. Черная борода его показалась Павлу Кордину подкрашенной — она как-то не шла к синим глазам. Глаза были понятливы, лицо добродушным. Епископу хотелось общаться. Увидав на столике французскую книгу, он не выдержал, сказал на французском языке:

— Мы уже редко встречаем, когда умеют читать по-французски.

— Я бы сказал, — поправил по-французски Павел Кордин, — не уже редко, а еще редко. Интерес к иностранным языкам увеличивается и поддерживается государством.

Павел Кордин, должно быть, понравился епископу:

— Вы говорите, как француз.

И — по-русски:

— Позвольте