Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Егерь встал, посмотрел на бутылку, подумал, превозмог себя и, ни слова не говоря, взял приставленную к разбитому грабу двустволку, накинул на плечо дулами вниз и пропал в деревьях.

— Обиделся, — предположил Иванов.

— Он отходчивый… Выпить захочет — придет… Царя хотим, Иван… Справедливого, законного…

— Петя… А может — действительно?

— Ты, Иван, ложись, отдыхай… Под копну ложись — там тенек.

Копна находилась на небольшой опушке — за строением.

76

Может быть, написать о своем фронтовом друге? Новеллу, рассказ, очерк, эссе — теперь модно писать эссе. Иванов стал раздувать в себе иллюзию утоления духовной жажды. Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился, и шестикрылый серафим на перепутье мне явился. Шестикрылый серафим это — Петька с его учением. А может быть — егерь с его дикой фантазией.

Иванов думал о самородках, рождаемых народом, и вдруг ему стало неловко от этого вздора. Никаких таких особенных самородков он в жизни не встречал. Егерь подтверждает высказанную Макаровым мысль: Россия не может жить без легенд о чудесных превращениях, без былин, без самозванцев. А Петька всегда был чудаком — чудаком и остался. Живет не голодая, пропитание добывать не нужно, вот и философствует, чтоб не спиться окончательно.

Но и от этих чересчур уж материалистических размышлений Иванов ощущал неловкость. Он хотел осмыслить встречу не болтовней с приятелями (едкие замечания Чернецкого, снисходительная улыбочка Гурского), а наедине с самим собою. Анна, конечно, будет слушать (и чистить при этом картошку), может быть, даже Володь-ка Каблуков пригорюнится (велик наш народ!). Нет, надо наедине с самим собою. Иванов наедине с самим собою был умнее, чем в разговорах. Об этом можно написать (так ему казалось), но этого никто не напечатает. Утоление духовной жажды было иллюзией.

«В новых книгах они что хотят пишут… Вот — писатель сидит… Спроси — скажет…» Слова старого егеря, просветленного дикой басней, — может быть, утолившей духовную жажду, — необыкновенным образом подействовали на Иванова.

Иванов обходил суть бытия в своих писаниях. Подробности не входили в его сочинения. Написанное он забывал тотчас. И вдруг сейчас из памяти робко поплыли подробности, о которых он не писал. Подробности были странные, не идущие к делу. Не едкие замечания брудера, не снисходительная ухмылка всезнающего Гурского, не чистенькая Аннина картошка, не пригорюнившийся от патриотического приступа Каблуков, нет, из памяти выплыл разговор с сестрой — обыкновенный, незначительный телефонный разговор, каких было немало.

Лаура относилась к писаниям своего брата не то чтобы снисходительно, а скорее равнодушно. Она считала, что всякая работа есть просто способ существования, а ради существования приходится делать не все, что приносит удовольствие.

Однако брату, кажется, доставляют удовольствие его сочинения.

Брат писал как восторженная барышня из старых книг, не похожая на современных девок ни складом ума, ни языком. Если бы Лаура не знала Ивана, она бы, во-первых, никогда бы не читала его произведений, а, во-вторых, даже читая, не придавала бы значения написанному — настолько оно не касалось существа жизни.

Но время от времени Лаура взрывалась.

Утром, когда Иванов брился, она позвонила ему:

— Читала твою бодягу…

— Иди к черту, — вяло сказал Иванов.

— Нет. Ты послушай, что ты пишешь…

— Я знаю сам… Зачем ты это все читаешь?

— Я жду не дождусь прочесть что-нибудь стоящее…

— Не дождешься…

А может быть, дождется сестра Лаура?

Он написал книгу про Настю, он написал, книгу про Волгу, и это были одинаковые книги — ни знакомую с детства Настю, ни очаровавшую его Волгу он не знал. Но живой Насте его мертвая книга помогла в карьере, а его выдуманной Волгой заинтересовались польские переводчики. Там было много фотографий Леши Коробова — может быть, поэтому?

— Труба-барабан, — ухмыльнулся Гурский.

— Вот сидит писатель, спроси — скажет, — понимающе хмурился егерь.

Он вспомнил почему-то гробовщика, стронувшегося с ума от страха, и — симпатичного увальня, возможно, сбившего самолет из винтовки. Почему же вспомнил?

— Вы пишете за обгон Америки и за кукурузу? Вы — при деле, старший политрук!..

Это — разговор на нигде не обозначенном кораблике.

Не писал он ни о гробовщике, ни о бывшем инвалиде.

И вдруг — из далекого далека Варвара:

— Не выражайте чувств, которых не испытываете.

А он и не выражал чувств. Чувства оставались не выраженные, не осмысленные. Нет, не забывал Иван Егорович написанного, не забывал. Он просто опасался заглядывать в память, ибо там, в памяти, было неуютно.

Иванов был отчужден от советского бытия, полностью завися от него. Он мог бы сделать карьеру (Каблуков!) — не сделал. Мог бы стать диссидентом — не стал. Он не знал, от чего отрекаться и что признавать.

— Ну ты, конечно, за границей бываешь? — спросил Петька Кривошеев.

Иванов хотел соврать, не соврал. Кривошеев не уточнял — почему.

А почему? А потому, что в Париже (или в Марселе) живет родная тетя (близкие родственники за границей). Иванов понимал, что его выпустят и с такой анкетой (опять — Каблуков!), но он не пытал судьбу. Брезгливое нежелание связываться с державой было сильнее реальности. Он не умел добиваться, и все, что получал, приходило к нему само собою.

Что же он получал? Он получал пустоту, дававшую пропитание.

— Запиши, как есть, — сказал егерь, — а там — разберутся.

А кто разберется?

Анна смотрела на него понятливо, послушно, будто чего-то ждала.

А может быть, не Анна, а сам Иван Егорович чего-то ждал от себя?

77

Когда Никита Сергеевич вошел в силу и возникла надобность возвеличивать небывалую эпоху, появились статьи, громогласно объявляющие года его правления славным десятилетием.

Теперь хрущевское время именовали славным десятилетием уже язвительно.

Новое царствование обещало быть тихим, незлобивым, может быть, не таким трескучим, может быть, дельным, но каждый чувствовал, что той воли, которую затеял было Никита Сергеевич, уже не будет.

Прежде всего переименовали первого секретаря в генерального, а президиум опять в политбюро, объясняя, что так было при Ленине. При этом отменили совнархозы, которые Никита Сергеевич вводил тоже как при Ленине.

И вот всплеснула идея — кончать с целиной, как с главным увлечением прежнего времени.

Память вспыхнула в Иванове подробностями. Семипалатинский поляк Адам Глоба, маленький спивающийся директор школы Иван Яковлевич — сын персидского шпиона, старинной петербургской красоты учительница в ватнике и — пустое, мертвое, убитое огромное село. Железные всхлипы развороченных крыш терзали память.

— Это — залежь, — сказал Иван Яковлевич, — тут рос хлеб…

Что же он написал тогда? Кажется, об энтузиазме новоселов.