Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Пусто, дядя Павел, пусто… Я набрался, как свинья… Потеря для науки… Потеря для родины… Я сюда никого не пускаю… Чего они знают, дядя Павел?

— Может быть, хватит тебе?..

— Пустяки… С вами — не считается… Без слов, дядя Павел, без слов…

Он присел в кресло напротив.

Маленький столик прикрыт был тяжелым толстым стеклом. Под стеклом загадочно улыбалась Маша.

— Валя, — сказал Павел Кордин, глотнув рубиновой настойки, отдающей блаженной горечью вишневой косточки, — Валя… Не убирай этого (повел глазами на фотографию), не убирай… Хотя бы еще сорок дней…

— Я не уберу, — трезво сказал Рыбин-младший, — я не уберу… Мы ничего не понимали…

В кабинет вошел отягченный выпитым и съеденным золотой артиллерийский маршал. Павел Кордин узнал в нем военного, который читал речь над могилой.

— Валентин Анатольевич, — густо сказал маршал, — пора мне… Спасибо…

И вдруг присмотрелся к Павлу Кордину:

— Павел Михайлович… Вы меня не узнаете? Трудно узнать… Двадцать три года прошло…

— Кто же вы?

Маршал тяжело опустился на кожаный пуф, улыбнулся виновато:

— Военпред… Майор Глухарев, помните?

Павел Кордин вообразил молодого худенького майора, который каждой полночью (это было его время) являлся в комнату главного инженера, где Павел Кордин и дневал и ночевал. «Под башней надо срезать миллиметров пятнадцать… Она же — заклинится».

Павел Кордин уже не мог сдержаться. Губы его задрожали, глаза налились слезами:

— Феденька… Федор Степанович… Дорогой мой…

Золотой маршал ухнулся тяжелой лысой головою в пухлые куцые ладони (локти упирались в колени) и затрясся неслышным плачем…

74

Нашелся Петр Кривошеев.

Иванов узнал, где он, — по письму, которое Кривошеев написал в редакцию и указал «лично». Написал, увидав подпись. Конечно, Ивановых миллионы, но Кривошеев хотел думать, что этот — непременно тот самый.

Иванов сказал Гурскому:

— Жили рядом, в одной области, могли видеться! Сколько раз бывал я там, у Дроботова! Сам работал в обкоме!

— Подожди, какой Кривошеев? — спросил Гурский. — У которого маузер был? Разве он жив?

Иванов рассказал о Кривошееве Анне, Таньке (мой лучший фронтовой друг!), ему казалось, что найдена утерянная страница жизнеописания, без которой понять жизнь нельзя. Иванову казалось, что он искал Петьку все эти годы.

Но он преувеличивал.

Дроботова уже не было в области. Его перевели в Москву каким-то заместителем какого-то министра. Старых секретарей обкомов, помогавших валить Хрущева, убирали помалу с насиженных мест. И то, что Иванов ехал к нашедшемуся Петру Кривошееву, а больше ни к кому, придавало его поездке особенное значение: будто не Кривошеев разыскал его, а он — Кривошеева.

Последний раз виделись они аж в сорок четвертом году, когда старший лейтенант Петр Кривошеев (еще с рукою) был комендантом какого-то русинского сельца. Теперь же, увидав Кривошеева без руки, Иванов не мог вообразить его здоровым. Будто всегда он был с клешнею и не понятно в чем он держал свой знаменитый на всю дивизию маузер.

И еще удивился Иванов, что не помнит старого друга молодым. Петька был лобаст — голова бочонком, морщины, как обручи, тянулись со лба до ушей.

Кривошеев был трезв, встретил старого друга, сдерживая радость, однако приобнял и долго лежал головою на плече Иванова (были одного роста).

Кривошеев давно, еще на войне, показался Иванову человеком необыкновенным. Поэтому он не удивился, когда узнал, что старый друг живет в лесу, добраться до него нелегко, что он не только читает книги, но даже изобрел свое собственное философское учение.

Жилье свое, которое называл скинией, складывал капитан сам и начал давно — в сорок пятом году, как только вышел под чистую. Был он тогда молодой, и бабы тянулись к нему отовсюду — шутка, здоровый целый мужик, только правой руки не хватает, да и то не всей. Красная рачья клешня не пугала баб — не такое видели, — а даже подбавляла жалости.

Ходили к нему кто за чем. Кто с надеждою — порасспросить, не видал ли где мужа, брата, а кто и просто так, не ведая, как же дальше жить, если везде, на всей земле пропали мужики навечно, непонятно, до воя в душе. Ходили, не стыдясь ни девичества, ни материнства. Приносили Петру Федоровичу кто что мог от голодной жизни. Бабы в тоске своей отчаянны, ничего не пожалеют, лишь бы не остаться отвергнутой.

Но капитан приношений не принимал. Приказывал нести назад, детишкам — своим ли, чужим, но непременно детишкам.

Ласки же не гнушался.

Бабы уходили от него счастливые, плача веселой радостью, обновленные за столько-то безмужних лет.

А в районе, где мужское население все же не попало под полное истребление, сохранилось на должностных местах, пошел нехороший завистливый разговор, что вот — появился как бы производитель, секач, петух и вплоть до того — не расстрелять ли его за изнасилование какой-нибудь целки.

Бабы сами принесли Петру Кривошееву сведения о разговорах. Будто сам начальник районной милиции сулил какой-то девке мешок овса, если она закричит, чтобы поймать его по всей форме.

Но — бабы не кричали.

Однажды начальник выбил дверь с двумя милиционерами. Кривошеев сидел на лавке нога на ногу, в клешне — книга, в пальцах — самокрутка, а девка (не подставная ли) мела избу. Начальник хотел было хватать обоих, но Петр Федорович глянул на него спокойно.

— Документы, — сказал начальник.

Кривошеев отложил книгу, подошел к начальнику, поднес ему свою клешню под самые усы:

— Вот мой документ… Читай!

Начальник отвел лицо:

— Может быть, ты сам себе руку отрубил!

— Может быть, — согласился Кривошеев, — а ты себе ничего не отрубил? Зря…

— А вот я сейчас у тебя обыск производить буду!

— Штаны сымать? Я, брат, за выломанную дверь заявление напишу. Да не в райисполком, а самому товарищу Сталину, от которого у меня личная благодарность, понял?

— Ты шутки бросай!

— Че-го? Шутить именем товарища Сталина? А ну повтори! Маруся, слышала?

Дверь починили, больше Кривошеева не трогали.

Учение Петра Кривошеева было чудным и не похожим ни на что. Вера его не запрещала ни пить, ни курить, ни касаться женского полу. Не отвергала она ни честного креста, ни мусульманства, ни иудейства. Не запрещала вера его ни кланяться идолам, ни шаманить.

В основании кривошеевской веры покоился главный закон, данный природою человеку — стыд! Вера эта как бы восходила над всеми верами, ибо собственно стыд-то и почитал Петр Федорович за единого Бога.

— Кому не стыдно, — учил Кривошеев, — тот еще не то, что не человек, но даже и не скот. Потому что стыд свойствен всякому живому существу и не будь стыда — кончилось бы