Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

class="p1">Павла Кордина смешили эти рассуждения. Давно уже ему было не рано умереть. Он это знал и ничего нового не видел дальше. Но тупая и безнадежная привязанность к жизни была сильнее его размышлений, и он обманывал сам себя, выдумывая причины, по которым никак не соберется последовать умению йогов.

Одной из причин, вернее, главной причиной была Юлия Семеновна. Ему казалось, что если он будет что-нибудь постоянно делать для нее или для ее детей, для ее внуков — постоянно, день за днем, — йоги подождут.

Смерть академика Рыбина удивила Павла Кордина. Рыбин был моложав, ходил на лыжах, бросил курить, говорили, у него появилась молодая любовница, его студентка.

Валя Рыбин как-то проговорился:

— У меня — мачеха семи лет… Скоро в школу пойдет.

Павел Кордин подумал, что заводить в таком возрасте роман — прежде всего смешно.

Баранов (выпущенный, реабилитированный, получивший однокомнатную квартиру, пытался писать мемуары, все пишут) и как-то попросил Павла Кордина познакомить с академиком. Лично, как он сказал.

— Поп, — сказал Рыбин, — в нашем возрасте трудно знакомиться даже со знакомыми.

На похоронах Павел Кордин впервые увидел студентку.

Новодевичьи памятники, решетки, деревья тесно сдавили толпу, не повернуться. Но студентка стояла отдельно ото всех, к ней никто не подходил, будто она была виновата во всем.

Черные безлистные ветки капали на ее плащик первой влагой ранней весны. Павел Кордин подошел к ней:

— Вы учились у Анатолия Андреевича?

— Давно…

Большие серые глаза на спокойном, бледном, даже строгом небольшом лице были сухими. На вид ей было лет тридцать пять.

Над могилой с какого-то возвышения говорил речь дородный военный в голубой шинели. Не говорил — читал с листка, поднимая голову в удивленных очках в конце каждой фразы.

— Пойдемте, — сказал Павел Кордин.

— Да… Пойдемте… Я потом сюда приду… Отвезти вас домой?

За рулем она долго молчала. Павел Кордин и ждал слов и не ждал. Было уютно, покойно. Щетки, стирающие со стекла капель, будто отгораживали ото всего, что было вне машины — от улицы, от домов, от торопящихся куда-то людей.

Павел Кордин посмотрел на спокойный профиль. Небольшой прямой нос, под широковатой ноздрей — маленькая родинка, пухловатые некрашеные губы. Черные, затянутые на затылок волосы и черная бровь над большим серым глазом.

Она почувствовала взгляд:

— Анатолий Андреевич рассказывал о вас… Я вас узнала… Я училась с Валей… С Валентином Анатольевичем… Вас зовут Павел Михайлович?.. А меня — Маша…

И вдруг в глазу накопилась слеза и покатилась вдоль носа.

Павел Кордин отвернулся от слезы.

Машина катилась по Пироговке, широкой улице, словно предназначенной для большого скопления народу. Но прохожих было на ней немного. Павел Кордин почему-то подумал о резком преображении внешнего их вида. Женщины надели сапоги, цокающие подковками. Глухие голенища сбивались в гармошку на щиколотках, обтягивали ногу по колено. Подолы, как окороченные кавалерийские шинели, хлестали по франтоватой замше, по изящной коже. Женщины ступали прямым шагом, будто новобранцы, торопящиеся познать строевую науку.

Он покосился на педали — Маша тоже была в сапогах. Подумал о мужчинах, которые отпустили длинные волосы и натянули тесные обтягивающие штаны. Мужская походка сделалась вихляющей, нарочитой, вертозадой. Неудобные тесные карманы торчали вложенным, мешали садиться, заставляли раскорячиваться, чтобы что-нибудь достать. Но это выявится летом, а сейчас Павлу Кордину казалось, что мир состоит из одних женщин в сапогах.

Он опять покосился на Машу. Она была спокойна, даже след слезы просох. Маша молчала. Она знала дорогу. Остановив возле дома свой «Москвич», она посмотрела на Павла Кордина, прикрыла глаза и закивала головой, устало улыбаясь, будто хотела подбодрить.

И уехала.

Павел Кордин вошел к себе, сел, не снимая пальто, откинулся в кресле.

Академика Рыбина взяла могила, отгороженная каменной стеною Новодевичьего кладбища, государственными венками, державным некрологом, под которым не последним подписался Каблуков — странный приятель Ивана.

Нет, нет, Маша не была ни «студенткой», ни «мачехой семи лет». Валя знал ее с институтской скамьи и ревновал к отцу, вдовевшему уже восьмой год. Он сам, Валя то есть, недавно женился. Павел Кордин видел как-то молодую Рыбину — небольшую, востренькую, с востреньким личиком, уходящим к узкому подбородку.

Павел Кордин задремал.

Очнулся он от какого-то внутреннего толчка, будто сам себя разбудил: надо идти, поминки, должно быть, все уже вернулись с кладбища.

Он обошел дом и увидел несколько длинных черных лимузинов с темными стеклами, прикрытыми изнутри занавесками. Угрюмые государственные машины, тяжелые, непроницаемые, удручающие своим унылым величием, ждали, загородив проезд, поперек которого стоял переносной дорожный знак — чтобы никто не смел проезжать здесь, пока они стоят. Возле рыбинского подъезда похаживали милиционеры и крепенькие молодцы в серых пальто и серых шляпах.

Молодец оказался и внутри, в подъезде. Он посмотрел на Павла Кордина, как бы не видя его. Это было особенное высокомерие всесилья. Однако увидав, что старик идет пешком на второй этаж, молодец взлетел, догнал, спросил:

— Вам куда?

— Не говорите глупостей, — тихо, брезгливо ответил Павел Кордин, и молодец успокоился, подошел к рыбинской двери и даже как-то учтиво открыл ее. Дверь была не заперта.

В квартире шумело тяжелое веселье тризны. Большая тихая квартира академика Рыбина пахнула ресторанным духом, ресторанным гомоном. Фрачные половые в бабочках, никогда прежде не бывавшие здесь, носились с подносами, будто здесь и в самом деле был ресторан.

«Неужели и в кабинете свинство?» — мелькнуло в Павле Кордине. Он снял пальто и увидел, что его привычный крючок в самом начале вешалки у двери пуст. Одежда — шинели, шубки, плащи тяжело, пухло напялены были вещь на вещь, а крючок этот был пуст. Павел Кордин повесил пальто и, никого не видя, не узнавая, не зная и не желая узнавать, побрел через жующую, кричащую толпу в кабинет.

Там не было ни столов, ни людей, там было тихо, как при живом Рыбине. Павел Кордин вдруг проникся болезненной, щемящей благодарностью к Вале. Почему-то только сейчас впервые за все эти дни, в этом ничуть не изменившемся кабинете, Павел Кордин почувствовал приближение рыданий. Он сел в кожаное кресло у стола, как сиживал всегда. Усталая немочь отягощала его.

Вошел Валя:

— Дядя Павел!.. Сейчас вам сюда все принесут…

— Не надо, Валя… Не надо… Рюмочку и — все…

Валя послушно открыл тумбу большого письменного стола. Там был бар. Покойник пивал из этого бара. Там у него находились заморские бутылки, несколько рюмок. Оттуда он и угощал, бывало, Павла Кордина голландской вишневой наливкой.

Красное густое рубиновое питье Валя поставил на маленький столик и налил в высокую рюмку.

— Тебе нравится