Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

В яслях, в детском саду Николка устраивал нянек.

Он был тих и послушен. Няньки сердобольно называли его ударчком. Лаура как-то услышала простодушную жалость, когда пришла брать мальчика:

— За дурачком пришли.

Нужно было все бросать! Ребенок должен жить дома, пока не искалечили его психику. Но как жить? Бросать работу? Лаура ни за что не хотела существовать на содержании мужа. Для этого были причины.

Анна приходила, делая вид, что невзначай, поднимала тяжеленького племянника, восклицала, чересчур натурально радуясь:

— Смотри, как он вырос! Ужас! Возьмешь на руки — руки-ноги торчат со всех сторон!

Лаура появлялась у Юлии Семеновны неспокойная, придирчивая, делала все резко, угловато.

Вдруг ни с того ни с сего — возмутилась:

— Мама! Почему ты не умеешь чистить картошку? Чем ты занималась всю жизнь?

Ты знаешь, что у меня были занятия поважнее.

— Что может быть для бабы важнее умения варить суп? Твой суп нельзя есть, мама! Слушай! Ты хоть кашу мне сама варила? А грудью ты меня кормила?

— И варила, и кормила, — пыталась развеселиться Юлия Семеновна, — нет, вру! Кашу варил папа, у меня она всегда подгорала.

— Так, может быть, он меня и грудью кормил?

— Не говори глупостей!

— Кто меня кормил грудью — ты или папа?

— Ох, Лаурочка! Ты совершенно права! Когда тебе было пять месяцев, у меня пропало молоко! Папа тогда с ног сбился! Докармливали тебя коровьим. Ужас! Я просто танцевала от счастья, что ты будешь жить!

— Спасибо!

— Ну, не сердись! Смотри, какая ты выросла!

— Положим, с коровьего молока я могла бы вырасти еще больше. Может быть, это было не коровье? Ты хорошо помнишь?

— Что ты меня всегда за дурочку держишь?

— Слушай, мать! За что Тебя любили мужики? — вдруг спросила Лаура.

— Какие мужики?

— Ну извини, пожалуйста! Мужчины! Кавалеры! Джентльмены!

Юлия Семеновна вспыхнула:

— Во-первых, это не твое дело. А во-вторых, у нас были другие взгляды на чувства. Мы были прежде всего товарищами…

— Но жрать они хотели, эти твои товарищи, или они были ангелы? Неужели они лопали твою стряпню?

— Не знаю! Не помню! И прекрати это! Не нравится — иди в столовку!

— Мамочка! Не нравится — это не то слово! Твой супец, конечно, сноснее баланды, но исполнен в том же роде. Для людей так не готовят, это оскорбительно! Ну ладно, ладно! В конце концов, ты не кухарка!

Лаура поздно спохватилась. Вспомнив про баланду, она нарушила молчаливый многолетний уговор. Юлия Семеновна вышла из кухни.

Все понимали Николкино несчастье. Даже Анна колебалась — нормален ли? И только Павел с вечным своим спокойствием твердил:

— Заговорит, Придет пора — заговорит.

Юлия Семеновна почему-то считала, что Иван должен сказать о Николке своему Каблукову. Настину заботу она считала недостаточной. Ей почему-то казалось, что Каблуков найдет способ вылечить мальчика.

Но сказать об этом детям она не решалась, сама понимая, как это все нелепо…

Она вернулась на кухню. С дочерью что-то происходило, Лаура что-то скрывала. Соучастливая женская догадливость в последнее время не давала Юлии Семеновне покоя.

Дело было не только в Николке. Была в несчастье этом какая-то нервическая неуместность.

Юлия Семеновна пристально посмотрела на Лауру:

— Лаурочка… Ты меня извини… У тебя есть кто-нибудь?

— А тебе что? — пожала плечами Лаура, не оборачиваясь.

— Нет-нет, Лаурочка… Мне ничего.

Лаура присела на табуретку:

— Ну, допустим, есть. Дальше что?

— Нет-нет… Ничего… Но это серьезно?

— Что — это?

— Чувство…

— Ах, чувство? Очень серьезно. Особенно — в постели.

На глазах Юлии Семеновны показались слезы:

— Девочка моя… Почему ты так агрессивна? Я же могу спросить… Николка…

— Мать, — строго перебила Лаура, — Николку это совершенно не касается.

Слезы просохли на продолговатых очах Юлии Семеновны:

— Почему? Если ты любишь этого человека и он любит тебя — он должен любить и твоего ребенка…

— Он его любит, мать, не волнуйся. Тем более, он никогда его не видел.

— Но так же нельзя, дочурочка!

— Как нельзя? Почему это нельзя? Я тоже не видела его детей.

— Как? Он женат?

— И еще как!

— Так на чем же строится ваш союз?

— Мама! Если я когда-нибудь помру так от твоих формулировок. Какой союз? У меня, как мне кажется, нет мужа, а у него есть жена, которая ему осточертела. По крайней мере, я хочу в это верить. Я вкалываю на своей проклятой работе, вожусь с Никол кой, беру работу на дом, бегаю по магазинам и иногда вспоминаю, что я еще — баба. Вот тебе и весь союз!

— Лаура, — немедленно возмутилась Юлия Семеновна, — ты унижаешь свое чувство!

Лаура улыбнулась и обняла Юлию Семеновну:

— Ну хорошо, хорошо… Я тебе буду рассказывать утешительные сказки… Когда у меня будет время. Ну, пока! Супу я тебе сварила на три дня! Иван давно у тебя не был?

— Ты же знаешь, он — занят…

С самого начала Лауре казалось, что она не любит своего Макарова. С самого начала ей казалось, что профессору нужна вовсе не такая жена. Какая — она сама не знала.

Макаров долго разводился с прежней женой, у него был уже взрослый сын. Лауру в той семье не признавали.

Макаров исключал, отсекал, как не существовавшее, прошлое Лауры. И это ее настораживало: если отсекает, значит, помнит. Он был старше ее — лет на двенадцать. Всю свою жизнь он копался в своих книгах. Оставив прежней семье все, включая библиотеку, Макаров не подавал вида, что страдает. Лауру раздражало неподавание вида, в чем бы оно ни выражалось. Она чувствовала облегчение, когда он вдруг открыто тосковал о каком-нибудь раритете.

Лауре казалось, что Макаров совершил резкий переворот жизни из-за нее, и это тоже ее удручало.

Постепенно библиотека восполнялась, накапливалась, повзрослевший сын отдавал отцу книги, и каждая связка делала Макарова счастливым.

Он любил Лауру сильно, а ей казалось — терпеливо. Она никогда не могла сказать ему ничего такого, чего бы он не знал и до чего бы не догадался. Он думал о ней всегда.

Николка был сын Макарова.

Лаура знала подозрения Юлии Семеновны, возмущалась ими про себя, но все-таки не отводила их.

А Павел Кордин сказал Юлии Семеновне:

— Мне кажется, у Лауры — роман.

Роман, который Лаура завела, Макаров распознал тотчас. Лауре казалось, что муж сам придумывает, как ей скрываться от него. И это ее тоже раздражало. Макаров был надо всем, больше всего, шире всего и, что оказывалось вовсе невыносимым, — умнее всего. Лаура не понимала, что нужно просто принять это и она будет счастлива.