Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

тебя бы не выпустили? И что за безграмотная манера придавать такое значение личности? Хрущев! Хрущев — болтун! К нему никто никогда всерьез не относился! Может быть, поэтому его и назначили на первое место в этой неразберихе после смерти Сталина!

— Но его же — партия назначила, — улыбнулась Лаура.

Юлия Семеновна начала злиться:

— Почему партия? Его назначили люди, которых давно уже нет в руководстве!

— Правильно! Они его назначили, а за это он их скушал! Так полагается, мама.

— Вот видишь, — начала успокаиваться Юлия Семеновна, — ты сама подтверждаешь, что у него не было никакого благородства!

— Мамочка, — вздохнула Лаура, — мне совершенно наплевать — было у него благородство или не было. Он свалил Усатого, и для меня этого хватит на всю жизнь!

— Он дурак, — вскричала Юлия Семеновна, — он совершенно одичавший от власти!

Лаура посмотрела на мать:

— Завтра день смерти папы.

— Я помню! — резко оборвала Юлия Семеновна и вышла на кухню.

Лаура знала — она стоит, взявшись ладонями за локти, и, высоко подняв голову, смотрит в окно. Как Ермолова на портрете.

67

Гурский был бледен, как будто потерял два литра крови. Губы его дрожали, тряслись, глаза — темные, умные и въедливые — опустели.

— Марк! — кинулся к нему Иванов. — Что с тобой?

— Ваня, — пробормотал Гурский, полоумно прихихикивая, — Ваня… Они ждут… Купили стенку… Такая стенка… Чехословацкая… Они меня зарежут… Там бар в стенке… Хи… хи-хи… Откроешь дверцу — огонек… Хи-хи-хи…

Иванов насторожился: Гурский сошел с ума! Надо звонить Анне, в диспансер. А как? Телефон у него на столе. Может быть, он — буйный? Анна говорила, что буйные хихикают и — бредят. Стенка, зарежут — это агрессивные фантазии.

— Ваня, — бормотал Гурский. — Ваня… Каблуков еще держится…

Почему — Каблуков? Каблуков, наверно, слетел вместе с Никитой. Иначе не могло быть! Первое, о чем подумал Иванов, когда его огорошили эти новости, — удержится ли Володька? И гнал от себя эту мысль. А может быть, Гурский — не сумасшедший? Может быть, он знает! Тогда — что с ним?

— Ваня! — закричал Гурский. — В ногах валяюсь!

Я был на войне! Попроси его! Скажи! Я же зас-лу-жил в конце концов!

И, ухнувшись на руки, на стол, Гурский затрясся. Он плакал.

Нет, буйные, кажется, не плачут. Иванов подошел и осторожно положил руку на вздрагивающий пиджак Гурского.

— Ваня, — поднял мокрое лицо Гурский, — ты должен меня понять… Ты никогда не жил в аду… Нет, ты жил в коммуналке… Ты можешь меня понять.

И вдруг вскочил, схватил Иванова за плечи:

— Ваня! Ради детей! Уже не ради матери, да простит она меня! Ради детей, Ваня! Пойди к Каблукову!

Когда Иванова просили идти к старинному дружку, он злился и даже зверел. Но сейчас вздрогнул от какого-то странного облегчения: какой теперь может быть Каблуков… Ни к какому Каблукову ходить уже не придется. Но облегчение было ложным. Иванов почувствовал томящую реальность: вот надо идти, а идти не к кому. Он не думал сейчас, что никогда не досаждал Володьке просьбами и никогда ни за кого не просил. И он стал утешать не то себя, не то Гурского, бормоча вздор, которым уговаривают детей, чтоб они не плакали:

— Я пойду, Марк, я пойду… А что ему сказать? Что просить?

— Ордер! — затряс Иванова Гурский и, отпустив, свалился в кресло.

— Какой ордер? — изумился Иванов.

— Ваня, — почти спокойно сказал Гурский, глядя в стол, — Никиту свалили! Теперь мне не дадут квартиру!

Иванов вмиг сообразил и про стенку, и про зарежут, и про мать, и про детей.

— При чем здесь Никита? — спросил он, понимая, что Гурский никакой не сумасшедший.

— Ваня, подумай. Эти шесть квартир помогал нам добыть Лебедев. Кто такой теперь Лебедев? Кто он теперь для Моссовета?

Вчера еще Лебедев был помощником Хрущева по культуре. Сегодня он, конечно, уже никто. Иванов сообразил это вмиг и понял, что Гурскому есть от чего сходить с ума.

— Марк, — неуверенно сказал Иванов, — Моссовет не заберет этих квартир…

— Ты точно знаешь, Ваня? — умоляющим, жалким, щемящим душу голосом спросил Гурский.

— Точно…

— Тебе Каблуков сказал?

Иванов вскипел:

— Иди ты в жопу со своим Каблуковым! Механизм уже завертелся! При чем здесь Лебедев? Теперь квартиры уже в издательстве! Лебедевы приходят и уходят, а издательство остается!

— Ты точно знаешь, Ваня? — приходил в себя Гурский.

Иванов сел, взял сигарету:

— Марк… Ты мне нравишься… У тебя есть душа… Весь твой цинизм и все твое всезнайство стоят три копейки…

— Дети, Ваня, — смущенно сказал Гурский и впервые слабо улыбнулся. — Понимаешь — дом готов, они уже ходят вокруг…

— Стенка, — пустил дым Иванов, чувствуя, что и сам набирается уверенности, — иди к шефу…

— Не могу…

— Ну я пойду! — выпалил Иванов.

— Пойди, Ваня! Ты еще в силе! Каблуков на месте!

— Откуда ты знаешь, что Каблуков на месте?

— Ваня, я вычислил. Он помогал им вязать его! Вот увидишь — он теперь будет сильный парень!

Иванов хотел верить Гурскому и поэтому — верил:

— Ладно. Из бара угостишь?

— Ваня, — засиял счастьем Гурский, — о чем ты говоришь? А что ты скажешь шефу?

— Скажу, что ты — идиот!

— Скажи, Ваня, скажи!

— Знаешь, Марк, ордер на твою квартиру представляется мне последним документом славной эпохи, протянувшейся на целых одиннадцать лет…

— Да, Ваня, да… Пойди к шефу…

Но Иванов все еще разглагольствовал:

— Кто бы мог подумать, что одиннадцать лет назад, когда великий вождь всех времен и народов приказал долго жить, он имел в виду конкретно тебя и твою новую квартиру!..

Шестьдесят пятый год

68

Хрущевское наследство лежало на виду.

Пятиэтажные дома, вызволившие из подвалов, бараков и коммуналок половину населения государства, рассыпаны были по всей стране и назывались почему-то всюду, во всех городах — как в Москве — Новые Черемушки. Рядом с дебелыми тяжелыми, как каменные торты, строениями сталинских времен пятиэтажки эти выглядели легкомысленно. Да и строили их небывалым способом: не строили, торопливо собирали краном из готовых частей. Стенки их, тонкие, несолидные, разъезжали по городам и весям на невиданных прежде домовозах. Окна в стенках были заранее застеклены.

Поспешные эти дома остроумцы называли хрущобами в честь Никиты Сергеевича, строились дома на двадцать пять лет, а там…

Но в том-то и дело, что легковесные эти строения, похожие на соты, на скворешники, на крольчатники — явились первой ощутимой неохватной радостью всего народа. Разумеется, остроумцы говорили, что в домах этих пол совмещен с потолком, а водопровод с канализацией. Но остроты воспринимались все с той же неохватной радостью,