Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Шурка подошел, не погнушался:

— Я не представляю себе, как бы мы работали без настоящей отеческой помощи сельского обкома…

Министр потянулся рюмкой, довольный замирением.

— И еще, — сказал Шурка, — просьба у меня к Никанору Тимофеевичу личная… Вы мне все же «ты» говорите… Как прежде…

Дроботов обернулся к нему:

— Дак боязно, Александр Александрович, еще осерчаешь?

Министр подогрел его сердце:

— Он же тебе, Никанор Тимофеевич, вроде духовного сына.

— Ну, — улыбнулся Дроботов, — ежели вроде сына… Ладно-ть.

Крючков, как стоял, поднял фужер и сказал негромко, однако все притихли:

— Товарищи! Есть предложение поднять тост за…

— Дроботова! — рявкнул кто-то с конца стола.

— Никанора Тимофеевича! — пискнули в середке.

— Да! — поддержал Крючков. — За нашего дорогого Никанора Тимофеевича! За человека, который взрастил нас, нацелил, передал нам свой опыт, свои знания и посвятил весь свой организаторский талант делу воспитания боевых кадров!

— Уррра! — заревели столы.

Сердце Дроботова несколько потеплело, он приподнял руку — ладно, мол, орать.

Но ошибся.

Столы бросили ножи-вилки, поставили рюмки и взялись за аплодисменты. Взялись шибко, не по-застольному, а будто на конференции, но веселее и дружнее. И встали столы, аплодируя, и подняли малый стол и самого Никанора Тимофеевича.

Он поднялся, хотел было улыбнуться, но не смог, потому что горло его сдавило не к улыбке. Он посмотрел в конференц-зал, сглотнул и сам стал ударять ладонью в ладонь.

Начальник строительства стоял рядом, тоже хлопал в охотку и тихо сказал, не глядя на Дроботова:

— Народ-то, а?

Легкая слеза появилась на нижнем веке Дроботова.

Зал загремел овацией.

Иванов аплодировал, не успев прожевать. Он посмотрел на Лешу Коробова и, дожевывая, сказал ему:

— Вроде демонстрации…

— Ты ни хрена ни в чем не понимаешь, — сказал Леша, когда все сели.

Он подтащил к себе соусник, налил в тарелку, взял еще кусок поросеночка и добавил:

— Налей…

Иванов налил.

Леша Коробов пил много, но ума не пропивал. Однако после этой выпитой рюмки не сробел сказать:

— Они его свалят…

— Кого? — вздрогнул Иванов.

— X… моего, — ответил Леша Коробов, глядя в глаза Иванова прозрачным, знающим, но таящим знание взором.

Иванов не понял.

— Кого? — настаивал он.

— Что — кого? — спросил Леша Коробов, выражая такое удивление, что Иванов растерялся. — Пить надо меньше, Ваня… а пьешь — закусывай…

Потому что Дроботов был для него эпохою, которую нельзя делить…

Шестьдесят четвертый год

63

Никита Сергеевич громогласно, как все, что делал, полетел в Египет пускать, открывать Ассуанскую электростанцию, построенную советскими гидростроителями. Поехал давить главную кнопку.

Но давил он не один, а сам — четверть. Кнопка была невелика, однако на ней в тесноте да не в обиде поместилось все-таки четыре толстых указательных пальца — Никитин, президента египетского Гамаль Абдель Насера, президента иракского Абдель Салам Арефа и йеменского президента ас Саляля. До Ирака было далековато, до Йемена еще дальше, ассуанский ток им не предназначался, но давили кнопку они, как в своей квартире. Страны же, находившиеся рядом с рукотворным нильским морем, кнопку не давили.

Никита Сергеевич на радостях пожаловал звание Героя Советского Союза великому другу своему Насеру, чем радость не исчерпал, пожаловав сие звание также и первому вице-президенту Египта — вернее, Объединенной Арабской Республики — Абдель Хаким Амеру.

Советские герои, носившие лет двадцать свои звездочки, добытые в кровавых боях с фашизмом, обиделись нешуточно, зашумели чуть ли не в голос: как же так?!

Насера не любили. Говорили, он мордует своих коммунистов, вешает и расстреливает. И делает так оттого, что сам — фашист, служивший при гитлеровском генерале Роммеле в то самое время, когда настоящие герои проливали кровь, погибая в неслыханных сражениях с захватчиками. Обида была велика. Возмущались, шептались истинные герои, дошептывались вплоть до возвращения наград в знак протеста, да как-то не сговорились. Ладно, не такое еще терпели, перетерпим и это. Один Герой Советского Союза, от срама напившись до слез, говорил, покачиваясь:

— Абдели ему нужны… Чтоб кругом одни Абдели были, чучмеки, сволочи…

Никита Сергеевич был человек деревенский, по крайности — пригородный, и политика его была посадской, простодушно хитрой, будто замысливалась на завалинке с лузганьем семечек и замысливалась с единой мечтою полюбовно ущучить капитализм. Политика эта толкала державу в объятия братьев, притесняемых империализмом, колониализмом, монополиями — высокоумными кознями недорезанных буржуев. Никита Сергеевич знал, как дважды два, что капитализм есть вчерашний день человечества, и хотел по-хорошему доконать его с помощью отсталых, но идущих к свету народов Азии и Африки, которыми он желал по-хорошему же, от всей души верховодить. Он обнимался с индусами и кричал вместе с ними хинди-руси бхай, бхай; обнимался лет семь назад с индонезийским парнем Сукарной, именуя его искренне до слез Братом Карно, и так же искренне, до слез удивился, когда Мао Цзедун отверг дружеские объятия — и чего ему, косоглазому, надо? Порт-Артур ему отдали, заводы ему построили, от Америки его охраняют — чего ему надо? Неужели не ясно, что Советский Союз поставлен марксизмом-ленинизмом во главу угла истории и идти вперед можно только за ним, чтоб не сбиться с пути?

Никита Сергеевич верил в свою миссию свято, верил, верил в то, что кукуруза спасет советское сельское хозяйство, верил в то, что отсталые народы объединятся вокруг Советского Союза, верил в то, что совнархозы усилят советскую промышленную мощь, верил в то, что обгонит Америку, верил в то, что космос становится чисто советским, верил в то, что надо резать на лом устаревшие корабли, делить партию на городскую и сельскую, давать законам обратную силу, — верил во все, что делал, к чему звал и о чем возвещал.

Чернецкий последнее время чаще цитировал свой любимый «Золотой теленок»:

— Он как Никита Пряхин: как пожелаем, так и сделаем. Я полагаю, братец, имя Пряхину было дано пророчески.

Но разговоры разговорами, а Никита Сергеевич уже видел главный рычаг своей исторической миссии в объятиях с Арабской Объединенной Республикой.

Так, должно быть, думал Никита Сергеевич, в том же уверяли его советчики, с тем поднимался он на гребень шестьдесят четвертого года, не зная, не ведая, что его за тем грабнем ждет…

64

Ошеломительное открытие сделала Мариэтта Шагинян. Оказывается, Ленин на четверть — еврей!

Упрямая старуха требовала немедленно опубликовать обнаруженные ею документы. Редактор от нее бегал.

Гурский узнавал всегда все первым. Впрочем, в данном случае узнал от самой Мариэтты Сергеевны.

— Прекрасно, — кивал Гурский, — прекрасно! Вы на машине? А то возьмите нашу…

— Что вы меня гоните? Сейчас уже нельзя писать о Ленине, как писали! Пора, наконец, говорить