Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Вторым президентом был Франклин Делано Рузвельт. У него было узкое умное лицо, похожее на лица Павла Кордина и Карла Краузе. Он ездил на каталке, и это вызывало сочувственную симпатию, но не как к калеке, а какую-то иную — уважительную, без сентиментов симпатию к сильному, твердому человеку того круга, к которому она принадлежала сама до революции. Рузвельт был похож, не лицом, не внешностью, а чем-то иным, на отца и на Коршунова и даже на Егора. Черчилль, закоренелый враг советской власти, как казалось, сникал перед Рузвельтом, и хотелось думать, что Рузвельт ближе к Сталину, чем к этому британскому бульдогу. Так хотелось думать, в этом было какое-то приятное самоуспокоение.

Третий президент, занявший воображение Юлии Семеновны, был Джон Фицжеральд Кеннеди, которого только что убили. Может быть, потому, что он был молод? Может быть, потому, что он дал по носу Хрущеву? Юлия Семеновна не могла бы сказать почему.

А Иван разглагольствовал о событии, и Юлия Семеновна слушала его с тоскою и думала, что сын глуп, потому что убит человек, убит, разумеется, по политическим соображениям, но говорить сейчас о политических соображениях — низко и даже гадко.

Павел слушал с извечной своей улыбкой, которая то покоряла Юлию Семеновну, то ввергала ее в гнев.

— Убивают тех, — сказал Иван, — кто хочет народу добра! Смотри! В Ленина стреляли, а в Сталина — даже думать не смели!

Юлия Семеновна вообразила Ленина, в которого стреляли, и Кобу, в которого не смели, и этого молодого человека, которого только что убили, и даже не пыталась найти между ними что-нибудь общее. Она не отдавала себе отчета в том, что видит Ленина — портретом, Кобу — газетным клише, а президента — худощавым изящным молодым человеком, которого она никогда не видела, но непременно узнала бы, встреться он в толпе…

Зазвонил телефон:

— Юличка Семеновна! Слышали?

— Да, Настя…

— Ну какие подлые гады! Сами убили, а на нас свалят! Я к вам — на той неделе! Как вы там?

— Почему ты думаешь, что свалят на нас?

— А на кого ж еще? Он им там стал поперек горла в ихней демократии! Такого человека кончили! А этот заместитель его, наверно, и подстроил все!

У Насти был государственный ум.

Назавтра Татьяна, придя из школы, отвела Анну на кухню:

— Валерка говорит, что он учился у нас в Минске и имел задание.

— Кто?

— Ну этот, который застрелил его.

— А ты что сказала?

— Мы же не фашисты! И все ребята так сказали!

А он говорит, что мы — дураки.

Анна погладила дочку по голове и представила себе горячащихся всезнанием родителей Валерки, они были ей неприятны.

— Нам его жалко, — вздохнула Татьяна.

Анна не удивилась: всем было жалко президента Кеннеди, даже детям.

— А Наташка говорит, что он — главный буржуй…

Нет, не всем детям его жалко.

Анна подошла к плите, зажгла газ:

— Таня, когда убивают людей из-за угла, — это нечестно. И не понять это могут только нехорошие люди. Если девочка этого не понимает, она вырастет очень плохой, злобной, глупой бабой.

Татьяна прыснула — она не могла вообразить Наташку бабой. Анна же была настороженно недовольна: ей казалось, что она объяснила дочери основы гуманизма, подбирая слова, будто опасаясь.

И тут произошло нечто странное: мать и дочь встретились глазами и долго, не отводя, смотрели друг в друга. Однако смотрели не напряженно, а легко, ясно, как будто каждая из них предъявляла себя другой для чтения. И они прочли тайну, которая говорила, что ничто никогда не поколеблет их верности и преданности друг другу. Тайна эта состояла еще и в том, что не надо ничего объяснять, ибо слово реченное есть ложь, а именно лжи они не хотят. И еще эта тайна состояла в том, что здесь, в непостижимом тепле их единства, не может быть ни страха, ни опасений, и каждая из них убережет другую от того, что находится вне пределов их привязанности, их любви…

Ночью Анна плакала.

Иванов изумился:

— Что с тобой?

— Она растет, — сказала Анна. — Она приняла это естественно — не пугалась и не стыдилась…

— Она что?.. — вспыхнул Иванов. — Уже началось? Она же еще маленькая!

— Нет, она уже взрослая… Она очень взрослая… Она не обсуждала с девочками, я ей верю… Как взрослая… Я так рада за нее…

— Так почему же ты плачешь? — присел Иванов.

— Не знаю… Может быть, от того, что — рада… Я с ней стал? говорить, и она так на меня посмотрела… Знаешь, как будто не она, а я — девчонка… Это очень радостно…

— Аннушка, — сказал Иванов, — ты меня напугала, изумила… Оказывается, я тебя совсем не знаю… Ты же никогда не-плакала… Даже когда она умирала…

Анна уже улыбалась в темноте. Сердце Иванова неожиданно, пугающе, непривычно славилось.

— А с, — сказал он, держась за грудь, — так, наверно, бывают инфаркты…

— Давай-ка я тебе измерю давление, старичок ты мой, — спокойно поднялась с постели Анна.

Гурский в редакции сказал Иванову:

— Кому-то он стал поперек дороги.

— Кому? — пристально посмотрел Иванов.

Гурский не отвел глаз, только прищурился:

— Ко-му-то, Иван Егорович, а кому персонально — не знаю…

— Как же ты не знаешь, когда ты все знаешь!

— Именно поэтому — не зна-ю…

— Слушай, Марк… Ты когда-нибудь плакал?

— Всегда, когда макет не готов.

— Глупый ты человек, Марк Гурский…

Гурский участливо насторожился:

— Что-нибудь — дома?

— Дома все хорошо! У меня вот такая дочка! Жена сказала. А я ей верю… И если ты сейчас гавкнешь, я тебе дам в морду.

— Ваничка, — растянул пухлые губы Гурский, — я не гавкну… Я знаю, что такое дети… А парня этого — жалко… Это мне мой Гришка сказал… А ему шесть лет… Тут нельзя не верить…

61

Настю наградили геройской звездой.

Книга ее, написанная Ивановым, была с восторгом отрецензирована в «Правде» и помогла Ивановым обзавестись мебелью.

За ее подвигами никто в странном семействе не следил.

Но когда мелькнуло извещение — указ — о ее награде — никто не удивился.

Насте звонили все, поздравляли, а Юлия Семеновна сказала, что она ею гордится. Лучше всех сказал дядя Павел:

— Настя, я уверен — ты хорошо делаешь свое дело. Прими мои поздравления.

— Дядечка Павел, — ответила Настя, — вы мне как родной отец.

И прослезилась, чувствуя, как сердце упирается в горло.

Звезду ей вручал красивый шатен.

Слегка откинувшись и наклонив к правому плечу голову, он протянул Насте руку, чуть растопырив короткие