Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

слегка поджатые губы выражали снисходительность. Бывали моменты, когда Юлия Семеновна не выносила этой улыбки. В такие момёнты ей казалось, что Павел Кордин остужает то, что должно ярко гореть. Она нетерпеливо смотрела, как Рыбин разрезает ананас, как наливает коньяк, и вдруг сказала:

— За первую женщину в космосе!

— Оля-ля! — поднял бокальчик Рыбин. — А хоть за черта-дьявола!

Юлия Семеновна не знала, что академик Рыбин, когда бывал навеселе, находил удовольствие в том, что шокировал. Павел Кордин знал: сейчас этот франт в нарочитой детской панаме изобразит ворчливого мужичка, весьма простецки излагающего мысли. Мужичок получится писаный, театральный, но как предупредить Юлю?

Рыбин выпил коньячку, крякнул, понюхал ломтик ананаса, положил назад на тарелочку, сказал:

— Женщина в колхозе — ба-а-альшая сила!

Юлия Семеновна улыбнулась (уголки губ приподняли щеки):

— Вы, разумеется, иронизируете над этой установкой?

— Нисколько… Плакать надо: мужик не в состоянии прокормить бабу — вот вам и вся эмансипация… Разрушение семьи — разрушение народа. Нормальная баба сроду не полезет в общественное производство! Она идет туда от нужды.

— Да вы, я вижу, большой знаток женщин!

— Юлия Семеновна! В девятнадцатом веке бабы, простите, дамы пробовали заниматься общественной деятельностью. И что? Пять плохих писательниц, два синих чулка и пятьдесят восемь фурий для баррикад! Знаете, кто были истинными женщинами? Декабристки! Пошли за мужьями в ад!

Юлия Семеновна все еще улыбалась, но Павел Кордин чувствовал — сейчас взорвется: побледнела. Однако Рыбин увлекся:

— Зачем ей таскать вагонетки? Сидела бы дома, детей бы растила, файф-о-клоки бы устраивала… Такую особу и любить интереснее!.. И в постели не будет молоть чепухи: план выполнен, план не выполнен… На черта мне ее орден, когда от нее лошадью пахнет?

Гнев уже распирал Юлию Семеновну, согнав улыбку и обледнив лицо. Гнев этот удесятерялся тем, что требовал, горча горло, не слов, а действий. Слова были бессильны: все, что говорил этот фатоватый, подшофе, знаменитый, самоуверенный, молодящийся старик, она слышала всегда. То, что он говорил, нельзя было опровергнуть ничем, кроме действий, кроме тех самых баррикад, над которыми он издевается! Но баррикады минули давно, ах как они давно минули! Юлия Семеновна вздохнула и сказала пошлость, зная, что говорит пошлость:

— Женщина не канарейка!

Рыбин не возражал:

— Само собою. Но и не паровоз! Вся эта колготня насчет эмансипации — от дворянских бездельниц, начитавшихся Чернышевского! И что теперь? Истребление демографического фонда! Оседание матки, воспаление яичников! Усталость, бесплодие, потеря интереса к себе…

Гнев исчез. Анатомические подробности объявлены были Рыбиным потому, что выступал он перед дамой, она это поняла и спокойно сказала:

— Мне кажется, вы собираетесь жениться.

Рыбин расхохотался внезапно, бурно. Встал, обошел столик и склонился к ее руке:

— Юлия Семеновна! Я видел вас всего несколько раз. Уверяю вас, я восхищен вами так, будто волочился за нами всю жизнь.

— Сядьте, волокита…

— Но — серьезно, — вернулся на место Рыбин, — это же — кошмар! Бабы — судьи! О каком законе может идти речь перед ее эмоциями! Кто придумал суд по революционной совести? Дамы, клянусь вам! Я же помню, Юлия Семеновна! Я же сам был социалист в юности! Поп! Ты помнишь, как моя Ленка чуть было не расстреляла тебя именем народа? Юлия Семеновна! Все, что я болтаю — не имеет к вам никакого касательства!..

— Почему же не имеет? — возразила Юлия Семеновна. — Имеет. И — непосредственное.

Рыбин посмотрел на нее пристально:

— Возможно… Но я не хочу, чтобы имело.

— Оставьте! — приказала Юлия Семеновна. Ее всегда раздражало снисхождение, которое позволяли себе неглупые мужчины, вступая с нею в принципиальный спор. Они постоянно подчеркивали ее красоту, исключительность, женственность в то время, как она предпочитала быть прежде всего революционеркой. Этот болтун Рыбин находит удовольствие в своей политической пошлости. Интересно, кто эта Ленка, которая чуть было не расстреляла Павла?

Юлия Семеновна поднялась:

— Дорогой академик, в своих рассуждениях вы никого не превзошли. А в космосе — все-таки женщина!

И вышла из беседки.

Рыбин угрюмо посмотрел на Павла Кордина:

— Поп… Я тебя понимаю… Совсем не трудно вообразить, какая она была в молодости… Черт подери… Что им надо, русским дамам?.. Истерика — лицо нашего времени… Истерика — истера, а истера по-гречески матка… Это мне Валька сказал… Он, подлец, все гадости знает… И ведь бабы — глупы, Поп… Самая умная баба — дура. Сама из себя кишки тянет и — радуется, хвастает… Остается одно — выпить коньячку…

60

Убили американского, президента Джона Фицжеральда Кеннеди.

Лаура услышала об этом по радио по-английски. Она только что покормила мальчика кашкой и уложила его спать. Мальчик был смышленый, однако не только еще не лепетал, но вообще почти не подавал голоса. Лауре казалось — она рано отняла его. Мальчик был здоровый, плотный, глаза его были насмешливы, если у почти двухлетних детей могут быть насмешливые глаза. Макаров, очарованный своим отцовством, не выдержал, похвастал как-то сыновьими глазами и напоролся на язык Ивана Егоровича. Лаура сказала мужу — не надо было, Ивана хлебом не корми — дай повод съязвить.

Услыхав по радио сообщение, Лаура быстро наклонилась над мальчиком, как бы заслоняя его. Потом приложилась губами ко лбу: не горяч ли. Сердце ее почему-то сильно стучало.

Вошел Макаров:

— Ему не мешает радио. Засыпает мгновенно… Да, жена… Говорят, на первом заседании своего кабинета он сказал: ребята, мне все еще не верится, что мы управляем Штатами… Сейчас придет какой-нибудь дядька и вытолкает нас из Белого дома…

— Жалко, — сказала Лаура, успокаиваясь. — Он, кажется, был приличный человек.

Макаровы слушали заграничное радио по-английски. Глушение передач на русском языке их не касалось.

— Что ты думаешь об этом? — спросила Лаура, поправляя одеяльце на мальчике.

— Не знаю… Раз в сто лет американцы убивают своих президентов…

— Ты думаешь — американцы?

— Думаю — да.

Иван Егорович с Анной навестили в этот вечер Юлию Семеновну, у которой был и Павел Кордин.

Юлия Семеновна даже не удивилась, что испытывает симпатию к молодому человеку по имени Джон Фицжеральд Кеннеди, президенту Соединенных Штатов Америки.

Это был третий президент, который занимал ее воображение. Первый был Вудро Вилсон, которого изображали с окровавленными руками. Все, что он делал, вызывало немедленное озлобление молодой советской пропаганды — посылал ли хлеб голодающей России, основал ли Лигу Наций — он был обречен в горящих сердцах, как главный буржуй. Маяковский, которого она не любила, написал в те годы варварскую поэму, кажется, она называлась «Иван», из которой Юлия Семеновна запомнила строки: «слушай Вилсон, слушай Вудро, хочешь крови моей ведро?» Она помнила эти строки с