Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Прекрасно, — кивал Гурский, — прекрасно… Вы на своей машине?

— Что вы заладили, как китайский болванчик? На своей! Не нужна мне ваша машина! Вы такой же трус, как ваш редактор!

— Прекрасно, Мариэтта Сергеевна, прекрасно… Значит, вы на своей машине?

Старуха плюнула и вышла, размахивая огромной сумкой, в которой привезла шестнадцать большущих фотографий с документов о семействе Бланков с печатями и августейшими начертаниями.

Гурский вздохнул, сел, закурил.

Мариэтта Шагинян шла по коридору маленькая, решительная, грозная, тыкая во встречных микрофоном своего слухового аппарата.

Иванов вошел к Гурскому:

— Чего она снесла?

— Старя идиотка! — Гурский вытирал испарину. — Ленин — еврей! Я бы ее еще понял, если бы он был армянин…

— Какой еврей?

— Да она раскопала где-то… Кашу заварила, будь здоров… В ЦК ходила… Нет, она все-таки идиотка…

— Слушай, а может — в самом деле?

— Ну и что? — заорал Гурский. — Ты тоже кретин! Что тогда останется от ленинизма, ты хоть думаешь?

Иванов рассмеялся облегченно:

— Так-таки полный еврей?

Гурский тоже засмеялся:

— На четверть! Как я ее понял — по матери еврей и немец, а по отцу чуваш и русский…

— Красота! — бухнулся в кресло Иванов. — Прекрасная смесь! (Стал загибать пальцы.) Еврейская умозрительность, плюс чувашская азматчина, плюс русская безответственность, плюс немецкая методичность!

— Сам доволен! Отнеси свою формулировку Каблукову! Он ее вставит в тезисы к двадцать третьему съезду!

— Сейчас отнесу… Ну — ведьма, а? И ведь — добьется!

Гурский вздохнул:

— Нет, Ваня, не добьется. Конечно, напечатают — калмык, немец, русский? А про еврея найдут эвфимизм. Нельзя, Ваня.

— Да знаю без тебя, что нельзя! Но — интересно.

— И — не трепись.

— Ну, это уж знаешь — как выйдет. Она сама разнесет по всей Москве.

— Меня занимает идиллия, — откинулся Гурский, — дружба домами директора Симбирской гимназии Керенского и инспектора народных училищ Ульянова. Представляешь? Рождество… Елка… И четырнадцатилетний Володя снимает трехлетнему Сашеньке зайчика… Золотой орешек… Мятный пряник… А?

— Надо спросить у Бориса Яковлева — могло ли это быть? — очень серьезно сказал Иванов.

— По Яковлеву, пожалуй, не могло, — так же серьезно усумнился Гурский. — По Яковлеву Володя уже тогда отмечал в Сашеньке эсеровские ухватки. Володя уже тогда видел в Сашеньке ставленника Корнилова…

— Я думаю, он называл его Шурик, — предположил Иванов.

— Уточни у своей мамы, — язвительно посоветовал Гурский.

Когда Иванов рассказал Юлии Семеновне об открытии настырной писательницы, Юлия Семеновна возмутилась, как от личного оскорбления:

— Сумасшедшая старуха!

— Но разве это не так, мама?

— Сын! Ты никогда не был особенно умным человеком. В конце концов, какая разница и для чего акцентировать внимание на сенсационных глупостях?

— Подожди, мама! Что значит — глупости? Факт это или не факт?

Все, что открывалось после этого неожиданного Двадцатого съезда, освобождаясь под нетерпеливыми руками от покрова, Юлия Семеновна знала, знала давно и таила в себе, как бы вычеркнув из памяти. Но из памяти нельзя ничего вычеркнуть, потому что насильственное вычеркивание только укрепляет то, что надо забыть. И всякий раз, когда обнаруживалось то, что не должно быть обнаруживаемо, Юлия Семеновна отчаивалась, как будто покров снимают с нее. Она не отдавала себе отчета в том, что с ней происходит, она просто вспыхивала негодованием.

Юлия Семеновна резко встала и подошла к окну, взявшись ладонями за локти:

— Каждый принадлежит к какой-нибудь национальности! Какая разница?

— Видимо, большая, если ты так встревожилась…

— Я не люблю, когда раздувают пустяки!

— Но на этих пустяках — запрет, понимаешь? И они перестают быть пустяками!

— Это временный запрет! — выпалила Юлия Семеновна и удивилась: все, что делали революционеры, было направлено против любых, всяческих запретов. Но запреты начались с самого начала. И все они были временные. Почему так получилось, она не могла объяснить. То есть, может быть, и могла бы, но — не желала. И именно в этом нежелании был какой-то могущественный принцип, охранявший от того, что сын называет фактами. Она знала, что факты мешали с самого начала Тем хуже для фактов — резко, беспощадно отбривал Ульянов, когда его пытались в чем-нибудь переубедить. Переубедить его было невозможно. Эта невозможность оказалась такой притягательной, такой сокрушительной, что факты съеживались, рассыпались на отдельные неудобства, как рассыпается войско противника перед сплоченной лавиной наступления…

— Сумасшедшая старуха, — глядя в окно, почти спокойно сказала Юлия Семеновна. Она не оборачивалась. Она знала, что сын ухмыляется (молчаливая бесящая ее усмешка Павла) и смотрит в спину с сожалением. Она глубоко вздохнула, как отдышалась, и сказала совсем спокойно — Сын, ты глуп…

…Когда-то она слышала от самого Ульянова то, что раскопала Мариэтта Шагинян.

— А кто ваша матушка?

— Княжна Щепина…

— Как? — осекся удивлением Ульянов. — Браво! Крупный капитал женился на столбовом дворянстве! Вы — отпрыск исторической неизбежности! Полудворянка, полукупчиха! Сконцентрированная цель пролетариата!

И, уперев руки в поясницу, задрал голову, хохоча.

Смех этот задел тогда Юдифь, она не нашлась, как ответить.

— Я же — не виновата…

— А вы совсем ребенок, — удивился Ульянов. — Разумеется, не виноваты… (И — смущенно, даже с какой-то детской печалью.) Отцу моему по окончании гимназии было запрещено занимать государственные должности… Как происходящему из податного сословия. А вот — поди ж ты! Умер генералом… Стало быть, и я — дворянин…

И — развел руками.

Мимолетное смущение его успокоило Юдифь, а тихая неожиданная доверительность даже вызвала какое-то сочувствие. Она чуть было не сказала «бедненький», но вовремя поняла, как бы это было глупо.

— Все это — вздор, — успокоительно сказал Ульянов, — мало ли как… Я — дворянин, а мой дед (опять сощурился), ма-ту-шкин ба-тю-шка, — выкрест!

— Да?! — обрадовалась Юдифь. — Мой прадед — тоже крестился!

Она как бы пыталась утешить его в несчастьи.

Должно быть, детское это сочувствие насмешило Ульянова. Он сказал резко и весело:

— Разумеется! Буржуазия разрушает религиозные устои и заставляет служить своим интересам даже беднягу Христа! И — правильно! Победитель должен быть беспощаден!.. А вообще-то в толковом русском человеке должно быть что-то от Авраама, Исаака к Иакова!

65

В записях Макарова появилась выписка из семнадцатого тома Брокгауза, вышедшего в 1896 году:

«Ленинское пророчество. Обратившее временно на себя большое внимание стихотворение, приписывавшееся монаху Герману, XIII век, но сделавшееся известным лишь около 1693 г. Местечко Ленин, где оно возникло, незначительно и замечательно лишь развалинами цистериенского монастыря. В Пророчестве оплакивается гибель дома Осканиев и возвышение Гогенцоллернов, из которых описывается каждый правитель до одиннадцатого и предрекается гибель этого дома,