Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Менялась психология нации, затолканной в муравейную клоповую тесноту. Свои отдельные апартаменты без кухонной давки, без забитых сундуками прихожих, без склок, без очередей мыть клозет — своя квартира стала явью.

Программа партии, возвещенная на двадцать втором съезде, обещала народу скорое благоденствие. В программе было все расписано по годам — к семидесятому — бесплатные поездки на трамвае, а к восьмидесятому — бесплатные обеды и жилища, то есть — сам коммунизм.

Оставалось чуть-чуть потерпеть, дольше терпели.

Никита Сергеевич проламывал в старой Москве новые пути-дороги и, похоже, был убежден, что Новый Арбат ведет прямиком в коммунизм, до коего не дальше, чем до Новинского бульвара.

Новый Арбат, проломанный Никитой Сергеевичем сквозь древние переулки (дом на Молчановке снесли, Насте дали квартиру на Кутузовском проспекте), встал посреди города невиданным сеттльментом. Шутили про него, называли Вдруг-стрит и Вставная Челюсть Москвы. К легкомысленному острословию этому примешивалась горечь, идущая от тоски по древнему граду. Были и иные толкователи Нового Арбата. Они желчно именовали его шабашным ликованием Пятикнижия, имея в виду развернутый, как книга, билдинг СЭВа и далее — четыре парусных домины — получились по ихнему толкованию — Бытие, Исход, Левит, Числа и Второзаконие — полная Тора. В парусных доминах селились министерства.

Но шутки шутками, а от хрущевской поры осталось то, что нельзя определить одними зримыми приметами.

От поры этой осталась поправка к бытию: можно, оказывается, жить в отдельной квартире и можно, оказывается, прогнать нэбольшего, оставив его живым…

Гурский ликовал.

Дом был не скворешник, не крольчатник. Это был кирпичный девятиэтажный солидный дом. Квартира о трех комнатах, с двух балконов на обе стороны — Москва.

На новоселье набилась вся редакция — редактор не погнушался, прибыл на полчаса, привез подарок — звонок особенный: надавишь кнопку — музыка играет.

Когда начальство ушло, стали пить за Никиту Сергеевича. Это была тризна. Вспоминали его доступность, душевность, простоту — хотя ни доступности, ни простоты, ни душевности никто из присутствующих не ощутил на себе ни разу.

Однако квартира была. Гурский все еще не верил, что прописан, что владеет, что — захочет — расставит чешский гарнитур иначе, захочет — в этой комнате сделает кабинет, — а захочет — как захочет.

Леша Коробов щелкал аппаратом без устали, слепил вспышками.

— Ну, Марк, — приобнял Гурского Иванов.

— Жалко Лебедева, — блаженно улыбался Гурский.

И вдруг:

— Ну что я тебе говорил?! Каблуков на месте! Я правильно вычислил! Он тоже его вязал!

69

Николка молчал до трех с половиною лет.

Юлия Семеновна не любила Макарова и, разумеется, считала, что несчастье внука — от отца. Иногда Юлия Семеновна (гоня, впрочем, от себя эту мысль) думала, что мальчик несчастен от того, что Лаура была семь лет и три месяца — «там». Лаура вернулась «оттуда» взрослой женщиной. Что и как там было? Лаура как-то проговорилась, что «там» насиловали. Юлия Семеновна не понимала смысла и цели этого. Она не могла вообразить, что можно достичь близости мимо воли женщины. По крайней мере, она не допускала даже мысли о том, что так поступить можно с нею. Когда-то она приставила пистолет к животу Малиновского, навалившегося на нее.

А может быть, Лаура делала аборты «там»? Юлия Семеновна дважды испытала это мерзкое, унизительное ощущение. Но ею занимался врач, в клинике. А «там», разумеется, таких клиник не было. Бедная девочка!

Не это ли отразилось на малыше? Нет, скорее всего (ей было легче так думать), какая-то неполноценность отца. А впрочем, его ли это сын?

Юлия Семеновна относилась к Лауре с запоздалой материнской тревогой. Она вдруг начинала волноваться, если Лаура не приезжала.

Она иногда сомневалась в глубине души — любовь ли это или страх за дочь? Может быть, это — просто оберегание собственного покоя, который нарушен?

И чтобы восстановить этот покой, она готова была звонить в милицию, в «скорую помощь». Но звонила — Павлу.

Однажды, когда Лаура по дороге к ней задержалась, — Юлия Семеновна хотела звонить дежурному по городу. Но вспомнила, что не знает, в каком Лаура пальто.

Иногда на нее наваливалось нетерпеливое желание, чтобы все дети были в сборе. И первой среди всех возникала в воображении Лаура.

Лаура страдала от того, что мальчик не говорил, и никого не просила о помощи.

Даже обыкновенные наезды к Юлии Семеновна становились в тягость. Лауре казалось — мать жалеет ее и не смеет сказать о своей жалости, чтобы не огорчить.

Кроме красоты матери, которая всегда удивляла Лауру, ее так же всегда удивляла полная беспомощность Юлии Семеновны. Мать не умела ничего, что было с точки зрения Лауры врожденным умением бабы.

Мать жарила плохие котлеты, варила компот из свежих яблок и стирала свои блузки. Все это она делала долго, бестолково, соря и брызгая, после ее домашних трудов нужно было прибирать.

Недавно Лаура встретила Настю.

— Ну, как мама? — спросила Настя.

— По-прежнему, — ответила Лаура.

— Надо бы к ней зайти… Наверно, заросла?

Настя говорила дружелюбно, заботливо, как о ребенке.

— Ты давно у нее не была? — спросила Лаура.

— Да уже с месяц…

К матери все относились, как к ребенку. Лаура не могла понять — почему.

«За красоту или за доброту? — думала Лаура. — Доброта… Да, мать была добра… Она ничего не жалела и никогда не скупилась… Если дело не касалось классовой борьбы…»

Настя считала, что Лаурочкин сыночек — калека, шмыгала носом, вздыхала. Как-то она повезла Николку в свою поликлинику — недосягаемую для простых смертных. В поликлинике этой осмотрели мальчика, но ничего определенного не сказали. Впрочем, какая-то прикрепленная, узнав в чем дело, горячо посоветовала, как бы не потребовала везти ребенка в Ростов-на-Дону и даже дала адрес целителя, настоящего волшебника.

Настя сказала Лауре, что какой-то полуврач, полузнахарь в Ростове-на-Дону делает пересадку ткани.

— Зашивает в животик кусочек кожи, и организм выпрямляется… Ты слушай! У этой женщины внучек. Вылечился! У него был паралич ножки! К нему такие люди ездят! Скажу — ахнешь! Одному из Политбюро он пересадку делал!

И тихо назвала — кому именно.

— То-то он такой умный, — сказала Лаура.

— Дуреха ты, дуреха, — обиделась Настя.

Лауре поплакала, позвонила Анне, спросила, что она думает о пересадке.

— Нельзя лечить от всех болезней сразу, — осторожно сказала Анна, — это дикость.

Лаура и сама понимала, что — дикость. Но про ростовского волшебника рассказывали чудеса. И не только Настя.

— Жена, — вздохнул Макаров, — подумай сама — какие могут быть чудеса в Ростове-на-Дону?

Лаура