Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— А я не ждала тебя! — радостно сказала Наталья Дмитриевна.

— Я и сам не ожидал! — обнял ее Чернецкий. — В обкоме сказали — завтра быть на Старой площади…

Чернецкая рассмеялась:

— Даже отдохнуть не дадут! Бедненький…

Ночью она затаскивала его на себя, как будто не она звонила в Крым, как будто он об этом звонке не знает, как будто она верит про обком. «Все-таки, — думал Чернецкий, — товарищ она превосходный!»

Шестьдесят шестой год

72

В конце марта открылся Двадцать третий съезд партии, на котором предстояло дать окончательную отставку хрущевскому волюнтаризму.

Слово это — волюнтаризм — выскочило вдруг и пошло прыгать шариком по ступеням. Хрущев был волюнтарист. Он всем навязывал свою волю. И художникам, и писателям, и министрам, и, главное, секретарям обкомов.

От съезда ждали многого и каждый ждал своего. Художники — застолбления воли, выданной Хрущевым и им же отобранной, вольнодумцы — закрепления умственных достижений, достигнутых в славное десятилетие, секретари обкомов — поворота к сталинским временам, однако, Боже упаси, без лагерей и чисток.

Деловые же люди — директора заводов и председатели колхозов — теплили в сердцах надежду на экономический переворот.

Главное, чего ждали от съезда директора заводов и деятельные председатели колхозов, это утверждения неясной, а потому особенно желанной косыгинской экономической реформы, при которой они получали волю казнить и миловать в своих владениях без присмотра райкомов, обкомов и — сладко подумать — самого ЦК.

Но реформа эта таяла в пространных речах делегатов, как кусочек сахара в кружке некрепкого вокзального кипятка. Первыми людьми в державе становились растревоженные, обозленные Никитой Сергеевичем секретари обкомов — державная сила государства. Перед этой силой сникали взбодрившиеся было директора и председатели, съеживались освободившиеся было от волюнтаризма министры, притихали чуть было не ошалевшие от воли художники.

И час за часом, речь за речью — не оставалось места в новом бытии для всколыхнувшегося было здравомыслия.

Чернецкий бросил дурачиться — стал как другой. Это с ним бывало, когда вдруг накатывал на него приступ ожесточения:

— Какая реформа и какая может быть реформа?! Основа производства резерв рабочей силы! Ну, допустим, какой-нибудь Каблуков устроит безработицу и — что?

Чернецкий спохватился, что слишком горячится, сдержал себя, улыбнулся через силу:

— Вообрази себе всего десять миллионов выставленных за ворота алкашей, бездельников, блатарей, у которых за душою — ни копейки. С чего им жить? Что им красть? Они безответственны, у них психология нищих, у них нет даже понятия об уважении к законам, к собственности, к самим себе. Представляешь, что они наделают? Их же никакими танками не подавить! А двадцать миллионов?. А пятьдесят? Чудак ты, братец… Реформа…

— Так что же делать? — вдруг закричал Иванов.

— А тебе-то что? — спокойно спросил Чернецкий.

— Как это — что?! Неужели тебя это не трогает?

— Нет, не трогает… Я раз и навсегда уяснил для себя, что нация вымирает… Народ живет полторы тысячи лет… Греки, римляне, византийцы… И русские доживают свои полторы тысячи. Я осознал эту природную необходимость и — свободен… К концу жизни народы впадают в мистику, у них обостряется склероз — в памяти всплывают сцены детства. Греки вспоминали Ахилла, римляне — республику, а мы?.. Ты думаешь эту русопяты с неба свалились? Это — признак гибели нации! Кстати, будешь у Каблукова — скажи ему, чтоб не рыпался: намахают, да еще посадят ненароком… Подумаешь, какой Марк Аврамий… Самые мудрые люди в государстве — те правители, которые выражают гений народа…

Иванов усмехнулся:

— Каблуков, мне кажется, и выражает…

— Нет, братец, нет… Беда его в том, что он просвещен больше, чем требуется для его места.

— Вероятно, просвещен… Он так же, как и ты, цитирует Ильфа и Петрова. Это уже — нечто…

— Вот поэтому, — серьезно сказал Чернецкий, — я никогда, понимаешь, никогда не буду начальством… Темнота должна быть естественной, под нее нельзя подделаться, братец… А за Ильфа и Петрова, извини великодушно… Они ведь тоже подделывались, да талант помешал… А вот Шолохову не надо подделываться!

Шолохов на съезде кривлялся и юродствовал по обыкновению. Он исправно играл свою государственную роль: роль вселенского деда Щукаря. Он топтал своих коллег литераторов, прикидываясь диким питомцем казачьих куреней, мелочно мстя всему свету за скудность своего литературного уменья.

Рассказывали, будто, получая Нобелевскую премию, он сказал перед королем какую-то безвкусицу вроде того, что казаки не признают никаких величеств, поскольку свобода для казака — первое дело.

Но главное — снова возникли притушенные разговоры: кто написал «Тихий Дон»?

Шолохов был главным писателем при Сталине, главным писателем при новом правлении.

Иванов снова вспомнил, как три года назад Каблуков намекнул ему — написать книгу о рукописях Шолохова. «Чтоб не болтали чепуху». И показал ему толстенную пачку страниц, напечатанных на машинке. На некоторых страницах попадалась легкая правка. Иванов тогда отказался. Он почему-то всегда отказывался от того, что могло бы придать ему государственного веса. Он не знал, кто написал «Тихий Дои». Но никогда не верил, что «Тихий Дон» написал Шолохов.

73

Павел Кордин вел свое хозяйство с лютой придирчивостью, как будто постоянно готовился к какому-то смотру, от которого зависела его дальнейшая судьба.

— Если бы меня спросили, — говорил он, — какую мудрость я постиг за свою долгую жизнь, — я бы сказал: главное в жизни — это вовремя мыть посуду. Потому что, если она накапливается — это конец света.

Раз в две недели к старику являлась домовая уборщица Клавдия Васильевна. К ее появлению Павел Кордин старался прибраться. Он стеснялся ее. Ему было неловко перетруждать уборщицу.

Клавдия Васильевна приходила со стиральным порошком, со щетками. Старик суетился — он не хотел казаться неряхой.

Но хуже всего бывало, когда он захварывал. А хворать он начал чаще, чем хотел.

Он лежал в чистой квартире, стараясь вычислить, какие движения в жизни человека необходимы, а без каких можно обойтись. И во всех его болезнях, во время бессонных ночей его ничто так не мучило — даже вполне вероятная смерть — ничто, как стариковская неизбежная немочь, беспомощная зависимость от кого-то, кто вынужден будет подавать ему ночной сосуд. И он думал — как умереть так, чтобы не причинить никому беспокойств, ни себе унижений.

Он читал где-то, что йоги умеют прекращать свою жизнь остановкой дыхания. Сведения казались ему инженерно грамотными. Но когда ими воспользоваться? Когда о человеческой жизни наступает это самое «уже», после которого лучше не жить? И не ложно ли очередное «уже»? Не проба ли выдержки?