Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Тысячи соблазнов подстерегают стыд — и алчность, и зависимость, и вероломство. И сокрушают его и топчут и растаптывают. Но самый великий злодей содрогается перед смертью не от раскаянья, не от догнавших его страшных видений своего злодейства, а от шевельнувшегося в нем стыда. Стыд неистребим в человеке и как человек подвержен мучениям и смерти. Но умирает он последним, после тела, после сознания, после последнего, что в человеке есть. А умирая, вспыхивает, все озарив и показав человеку его жизнь, как чужую. Вот в этом свойстве стыда являть человеку собственную его жизнь, как чужую — являть непременно, рано или поздно, — и состоял символ кривошеевской веры…

«Люди, — писал Кривошеев, — не Адам ваш отец, но — Каин. Братоубийством замараны ваши руки. Не фараон истребляет народ, но доносчик и лжесвидетель. Вам не жалко брата, люди, потому что стыд ваш дремлет. Вы не трепещете, казня, потому что не знаете, что казните себя. Не голова брата летит в кусты от вашей руки — ваша голова. Чего добиваетесь, люди? Ждете последнего содрогания, чтобы пожалеть о прожитом? Какой фараон превосходит вас в свирепости? Какой царь? Какой злодей? Что могут они без вас? Кто из них выковал хоть одну решетку? Кто из них сплел хоть одну плеть? Кто из них сложил хоть одну печь, где вы сжигали друг друга? Никто! Вы убивали сами себя и толкали в пропасти. А они лишь ковыляли среди вас и говорили, что это — благо. Вы верили им, люди, потому что они поощряли вашу кровавую похоть. И всякий, кто останавливал вас, становился первой жертвой. Вы торопитесь тысячу лет и никак никуда не дойдете…»

Иванов читал круглые вывернутые буквы, писанные левой рукою, и удивлялся, откуда набрался Петька Кривошеев библейских слов. Но еще он чувствовал, что писано все это с такой лютой искренностью, с таким жестоким страданием, что ирония стеснялась вмешиваться. Должно быть, пробудился стыд — подумал Иванов и все-таки улыбнулся про себя — допекли же Петьку стукачи, фараоновы слуги! Интересно, что бы об этом сказал Каблуков? Посадил бы? Ерунда! Нужен он ему.

— Читал кому-нибудь? — спросил Иванов.

— Читать не запрещаю, — ответил Кривошеев, — да кому это надо?

— Все-таки… Написано…

— Вон сколько написано, — показал Кривошеев на книги, — и — чего?

— Тебя никогда не привлекали? — решился Иванов.

Кривошеев будто ждал вопроса, улыбнулся:

— Районный чекист ходит… Интересуется. Как-то надрались — сидел плакал всю ночь. Жаловался, что начальство его не понимает. Потом, говорит, чтобы я призывал к честному труду. Воровство в районе, а моя теория — не противоречит законам, а наоборот… И еще один ферт приходил, научный работник, дискуссию предложил… А я так думаю — прислали как специалиста… Чекист же и прислал… Раньше, при Усатом, конечно, посадили бы… А вернее, так — пристукнули бы, чтоб не возиться…

— А кроме чекиста?

— Егерь один ходит. Но это совсем другое дело… Прибился в наши края, должно — бежал откуда-то… Завтра придет — давно не был…

— Откуда ты знаешь, что он завтра придет?

— Вчера пенсию давали. Я четыре бутылки взял. Зинка-буфетчица непременно скажет ему, что у меня — водка…

75

Егерь взором (после второго стакана) спросил у Кривошеева подтверждения — можно ли рассказать. Взор был как бурав из-под тяжелых надбровий, из-под седых бровей.

Кривошеев разливал левой, как бы приберегая клешню.

— Это писатель, — бодрил егеря Кривошеев.

— Писатели разные бывают, — уклончиво посмотрел на Иванова егерь, но в уклончивости этой Иванов увидел яростное желание высказаться.

Кривошеев понял, подтолкнул, сказал:

— Записать надо… И пусть лежит до времени.

— До времени, — хмыкнул егерь, — а обыск?

— У него не будет обыска… Он у них свой считается… Не выдаст…

— Стыд, стало быть? — серьезно уточнил егерь, и

Иванов понял, что перед ним адепт кривошеевского учения.

— Называй так, — кивнул Иванов.

— Ну да, — раздумывал егерь, — а куда деваться… Надо их от гнезда отводить — это всякая птица скажет… А записать, конечно, надо… Ну, стало быть, так… Первое — Алексей. (Сощурился под нависшими бровями.) Второе — Николаевич. Тут, видишь, разногласия нет. Дальше — место рождения — Санкт-Петербург. Дальше — год рождения — одна тысяча девятьсот четвертый, так? Обое одного года, месяца и числа…

Иванов удивленно посмотрел на Кривошеева, но Кривошеев лишь улыбался, чувствуя взгляд.

— Запомнишь? — спросил егерь. — А то — запиши…

— Запомню, — кивнул Иванов.

— Верно… Дома запишешь и — спрячь… А спас его один наш челдон по фамилии Косых… Узнаешь? У нас в Сибири все — Седыхи, Косыхи, Новыхи, сам знаешь…

— Знаю… А кто — одного года?

Егерь будто ждал вопроса, обрадовался, сказал победительно:

— То-то и оно — кто? Ты слушай!

Кривошеев пододвинул ему стакан.

— Погоди, — предостерег ладонью егерь, — не надобно… Я — дело говорю, не прибаутку какую… Стало быть, так… Этот челдон — Васятка Косых — был красный революционный герой и служил он аккурат в команде Белобородова… Далее ты знаешь: Ленин приказал Белобородову царское семейство перестрелять при подходе Колчака… Голощекина знаешь? Ну вот… Он командовал… Чтоб не было ни царя, ни царевича, а одни народ…

Он рассказывал тихо, будто делился не тайной, а сведениями, которые все знают, по крайней мере, должны знать.

Иванов начинал понимать. Чудесное спасение царевича, должно быть, проходило по всем правилам чудесных спасений. Он смотрел на егеря и пытался проникнуть в тайну неглупого, немолодого, сильного, как говорится, самостоятельного человека, в тайну устройства его ума, позволяющего верить в небылицы, ума, настроенного на такую веру, может быть, даже запрограммированного на нее. Реальность, ощутимость егеря была несомненна — хоть рукой потрогай. Тяжелые плечи под брезентовой робой, крепкое бородатое лицо бывалого мужика, недоверчивого, осторожного, уклончивого, не подверженного никакому обману. Но далеко запрятанный глаза его синели между тем такой наивной детской убежденностью, что Иванов даже растерялся: не бред ли?

— Деревянку, матроса, слыхал? При царевиче состоял, — сощурился егерь.

— Слыхал, — пробормотал Иванов, — в дядьках…

— Ну! — обрадовался егерь. — Отцы их в дружбе были — Косыхи и Деревянки. Деревянки эти были хохлы, из Малороссии — Украину так тогда называли. Пришли они в Сибирь при Столыпине и получили надел близ Косыхов… Васятка Косых говорит матросу: так и так, твое дело конченое, помочь не могу, а царевича давай спасать. Матрос говорит, Деревянко, стало быть: смерть за царя я приму, а мальчишку надо выручать, найди, говорит, подмену. И Косых нашел! Привел тайно, в свой караул, сходного беспризорника четырнадцати годов. Этого беспризорника они