Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Это классовая борьба, — сказала Юлия Семеновна, кутаясь в платок.

Ученые люди мстительно всколыхнулись. Они еще десять лет назад доказывали, что распашка планеты не даст желаемого хлеба, а даст его только интенсивное землепользование, которым и следует заниматься.

И вот настал их час.

Пришла пора опубликовать мысли загнанного и забытого профессора Безовского — яростного противника распашки целины.

Владимир Алексеевич Каблуков вызвал своего закадычного друга.

Свидание было благодушным.

— Что ты думаешь о целине? — спросил Каблуков как-то робко, будто даже стесняясь своего вопроса.

Иванов обрадовался:

— Надо спасать страну! Надо кончать с этим завихрением!..

— Я в этом плохо разбираюсь, — робко перебил Каблуков, — да и ты посоветуйся… С Безовским, например… Писать будешь?

— Да!

Иванов, разумеется, увлекся, докладывая, как разделается в своей статьей со вздорной идеей, в которой искали очередного чуда, главного средства избавления от вечной сельскохозяйственной беды.

— Ну что же, — сказал Каблуков, — горячо, но дельно.

День был солнечный, июльский. На участке звонко переливались птицы и вдруг — защелкал соловей.

— Странно, Ваня, — поднял голову Каблуков, — последнее время замечаю, соловьи стали петь днем. Что-то происходит в природе.

— Может, не соловей? Может — дрозд? Они же вроде попугаев, подражают.

— Может, и — дрозд… Да нет, вроде — соловей…

— Да, странно… Владимир Алексеевич, — решился Иванов, — для сведения… Говорят, опять возрастает интерес к Сталину…

Каблуков не ответил, помолчал, послушал птиц, достал сигареты, протянул Иванову, сам взял, поднес зажигалку.

И вдруг Каблуков посмотрел на Иванова пытливо и сказал небрежно, ни к селу ни к городу:

— Советский человек дуреет, если ему меняют жизнь… Как ты бы сказал — отпускают возжу (покрутил головою) тоже — знаешь — выражения у вас… Ты не смотри на меня так, Иван Егорович, ты лучше думай… Все эти стишки, выставки, Солженицын — чепуха… Никто бы на них внимания не обращал… Ты лучше скажи, когда у нас бывали антисоветские демонстрации рабочего класса?

— Какие демонстрации? — не понял Иванов.

— Сам знаешь. Нечего темнить… И на целине, и в Новочеркасске, в Муроме, в Александрове… Пришлось стрелять, Ваничка, пришлось стрелять… Ты думаешь, легко стрелять в народ? Когда это было, чтобы советская власть стреляла в народ? А при прежнем руководстве — было! И пришлось руководство сменить. И теперь задача партии создать такие условия, при которых никакой Новочеркасск не повторится…

Иванов ощутил озноб, шевеление волос на голове, но Каблуков улыбнулся:

— Ты не бойся… Сталинские чистки не повторятся… Но и хрущевской безответственности не будет…

Редактор принял статью против целины с удовлетворением, сам подписал. Гурский не подписал:

— Главный подписал, мне незачем… Портрет профессора Безовского несколько сентиментален… Торопишься, Ваня… Посмотри энциклопедию, там все сказано…

— Что там сказано?

— Ладно. Филиппику твою разверстаем подвалами, чтоб не очень выпячивалась. Размажем по стене.

Статью напечатали. Каблуков не звонил.

Умерла жена Владимира Алексеевича Каблукова.

Иванов был уверен — старый друг призовет его. Но уместно ли будет говорить про целину, когда у него такое горе?

Рассказывали, будто о смерти жены Каблукову сообщили во время заседания. Запиской. Он написал поперек «Организуйте похороны». Досужие вестовщики называли его — железный Володимер. Он знал об этом, ощущал приятность клички, однако боялся ее: кличка свидетельствовала, по крайней мере, о небезразличии к нему хотя бы досужих вестовщиков. А это — небезразличие — было особенно опасно там, наверху, в сфере его пребывания…

В конце августа от Каблукова действительно позвонили…

Иванов не знал, как быть — соболезновать или — не полагалось. Он никогда не видел жену Каблукова. Знал, что звали ее Нина. Знал Иванов, что сын Каблукова приезжал из Бельгии (не то — Люксембурга) хоронить. Женился Каблуков в войну, сыну было сейчас, должно быть, года двадцать три — двадцать четыре, и служил он после института международных отношений в каком-то небольшом посольстве. Иванов и его не видел никогда.

Как же быть с соболезнованием?

Но Каблуков сам указал как быть: никак. Он будто угадывал попытку соболезнования и — пресекал.

— Сына проводил, — сказал он вдруг. — Интересно… Недавно узнал я, что быть в ответе в старину означало — находиться в посольстве. Алешка мой — в ответе… Слыхал — песня такая: мы за шар земной в ответе?.. Выходит— мы за шар земной — в посольстве… Интересный русский язык!

И больше Владимир Алексеевич Каблуков ничего не сказал такого, что хоть бы краешком цепляло память жены его Нины.

Любил он ее, не любил? В кабинете висел большой портрет — цветная фотография — волосы рыжеватые, расчесанные на пробор, лицо круглое, овальное, глаза небольшие, темные. Подбородок тяжеловат.

Сердце Иванова щемило потребностью — хоть чем-нибудь, хоть как-нибудь выразить скорбное свое участие. Но — напрямую не смел. Думал-думал, придумал:

— Владимир Алексеевич… Цветные фотографии быстро выцветают…

— Это — кодак, — спокойно сказал Каблуков, — пойдем пройдемся.

Он опустил голову, заложил руки за спину и пошел, разглядывая зернистую асфальтированную тропинку, которая тянулась меж стволов, как бы виясь по-дикому.

— Не люблю я этот асфальт, — вдруг топнул Каблуков, — только участок портит!

— Ну — вели содрать, — негромко сказал Иванов. Каблуков обернулся:

— Вели… Чудак ты все-таки. Вели, вели! Легко сказать…

Он помотал головою, печально улыбаясь, будто Иванов был безнадежен:

— Ничего ты не понимаешь… Хорошие штучки — Каблуков сказал, чтоб асфальт на даче сняли! Ха-ха… А зачем? Никто не снял, а он снял!.. Тут тоже, Ваня, думать надо.

— Да нет, — смутился Иванов, — с асфальтом, конечно, лучше — в дождь, например…

— В дождь тут хорошо! — бодро согласился Каблуков. — Тут и простые тропинки есть… Вот смотри! Пойдем…

И пошел по тропинке, узенькой, в один след, но протоптанной все-же до песка. Пошел небыстро, остановился, задрал вдоль сосен голову к высокому небу, оценил высоту и вдруг сказал:

— Социализм у нас восприняли не в виде продолжения капитализма, как учит Маркс, а как полное его отрицание. Полное! В том числе и отрицание высокопродуктивной организации производства, которую социализм якобы должен взять у капитализма…

Каблуков говорил кругло, размашисто, как бывало еще в школе на уроках обществоведения, говорил, не допуская перебиваний. Сказал, снова поглядел вдоль сосен в далекую прохладную синеву. Иванов вставил нетвердо:

— Учение-то, в общем, интернациональное…

— Давай-ка покурим, — глянул на него Каблуков и достал коричневую коробочку сигарет. Закурили от зажигалочки. Пахучий дымок нехотя пополз по ветерку.

— Смотри, — оживился Каблуков, — муравей чего-то тащит…

Иванов присмотрелся:

— Хлебную крошку…

— Смотри! Нашел все-таки… Да… Конечно, интернациональное… Интернациональным, Иван Егорыч, бывает только одно — капитализм… А остальное…

Он махнул сигаретой — вроде