Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

за которой должно следовать объединение Германии и восстановление католицизма. Лишь для времени до смерти великого курфюрста Ленинское Пророчество совпадает с действительностью. Все дальнейшее не имеет никакого сходства с совершившимися событиями. Считается очевидным подлогом, автор, видимо, пастор Андрей Фромм — лютеранин, перешедший в католицизм. Умер каноником в Чехии в 1685 г.».

Макаров приписал:

«Сейчас все ищут причину псевдонима. Возможно, Ульянов и читал эту заметку, не исключаю, что она повлияла на его мессианские фантазии, но не исключаю также, что он избрал себе псевдоним, подражая Плеханову, который подписывался по реке Волге — Волгин. В то время очерки Короленко о реке Лене имели успех. Псевдоним появляется, кажется, в 1900 г. Плеханов был кумиром Ульянова еще года три-четыре».

66

Леша Коробов позвонил часов в шесть утра

Иванову приснился телефонный звонок, он ворочался в постели, звонок не унимался.

Анна открыла глаза, перелезла через мужа и, сунув ноги в его шлепанцы, потянулась к телефону:

— Да… Да…

— Ивана Егорыча! — звонко крикнула трубка.

— Он спит… Сейчас… Кто это?.. Что случилось?

— Вы не знаете, что случилось? — сатанински-весело произнес Леша. — Вы все на свете проспите! Хрущева сняли!

— Ну и что? — спросила Анна. Она уже приходила в себя.

— Как это — ну и что?!

Иван, наконец, проснулся:

— Кто звонил?

— Не поняла. Сказал, что сняли Хрущева.

Иван быстро приподнялся на локте:

— Брось! Он же только что разговаривал с космосом!

Анна уже зажгла свет и сидела перед зеркалом:

— Что ты так встревожился? Во-первых — может быть — розыгрыш… А во-вторых — если и сняли, так что?

— Аська, — сказал Иванов, опуская ноги на коврик, — ты тронулась! Где мои сапоги?

Она отшвырнула ему шлепанцы и поставила пятки на выдвинутый из трельяжа ящик:

— Куда ты задевал мои?

Иванов стал на колени, вытащил из-под кровати ее бронзовые с загнутыми носами туфли и подал ей:

— Надень! Слушай, что он сказал?

— Прикрой задницу, — спокойно ответила Анна — Поразительная манера ходить голяком!

Иванов накинул на себя плед, подошел к жене и, взяв ее за теплые плечи, стал смотреть в зеркало:

— Это новости — будь здоров! Знаешь, кто звонил?

— Нет.

— Леша Коробов.

Она посмотрела на мужа в зеркало:

— Что? Он его и свалил?

— Почти, — ответил Иванов.

Павел Кордин услышал о падении Хрущева, как только вышел из ванной. Он стоял в халате, соображая, о чем сказал диктор. Тарелка (как он называл по-старому радиоточку) брызнула бодрой музыкой, будто ничего не случилось.

Но сообщение показалось неожиданным и даже нелепым только в первую минуту. Павел Кордин вошел на кухню и остановился у окна. Во дворе за окном стояли автомобили. Среди «Волг», «Побед» и «Москвичей» находилось несколько фордов, шевролетов и даже древний длиннотелый черный бьюик. Павел Кордин никогда прежде не обращал внимания на эти иноземные машины, торчащие перед носом уже несколько лет. Но сейчас увидел в них странную разгадку происшедшего. Сейчас в стенку постучит Рыбин. Не может он не постучать, когда случилось такое событие.

Рыбин привозил из своих зарубежных командировок всякие технические штучки, домашние приспособления, даже подарил Павлу Кордину хромированный водосмеситель для душа с бронешлангом. «Видишь, Поп, как они все это делают? Когда еще мы научимся!»

Павел Кордин вернулся в ванную, взял похожую на телефонную трубку душевую головку. Осмотрел досконально и оценил работ, у как инженер. Грош цена, а сделано, действительно, прекрасно. Вентили закрывались мягко, плотно, из трубки не капало.

Павел Кордин увидел в этом бросовом иноземном приспособлении некоторое предвестие нового времени, которое наступит после Хрущева. Сейчас постучит Рыбин, и они всласть потолкуют о грандиозной новости.

Хрущев открыл окно в Европу, и это несказанно обрадовало вольнодумцев, окоченевших в сталинской лагерной эпохе. Перед их воображением маячили свобода слова, совести и печати. Окно открывалось со скрипом под недовольное кряхтение государственных людей. И вольнодумцы злорадствовали над этим кряхтением. Но государственные люди, как всегда, оказались ближе к смыслу жизни. Побывав за рубежом, быстро попривыкнув к представительским, сувенирным, командировочным, порционным, они увидели в чужих краях отнюдь не свободу слова, совести и печати. Им не было дела до западных этих причуд. Государственные люди увидели в закатных странах роскошь, не совместимую со сталинскими кителями и коммуналками. Они увидели машинки для сбивания коктейлей, кухонные комбайны и автомоторы с гарантией на сто тысяч миль. Они увидели, как надо строить виллы, гаражи, ванные, холлы, какими должны быть телефоны, магнитофоны и торшеры. Они узнали новое слово «престиж», которое полюбилось им и по форме и по содержанию. Они в три счета сообразили, как жить.

Они полюбили Никиту Сергеевича преданно и ясно, но, однако, до той поры, пока не догадались, что его пионерский идеализм станет поперек их дороги. Он слишком настырно, слишком громко разговаривал о благе родины и народном контроле, он слишком рьяно требовал разоблачать казнокрадов и духовных сухаревцев. Это было опасно.

Его надо было убрать.

Рыбин постучал в стенку.

Павел Кордин обошел дом, поднялся на второй этаж.

Рыбин открыл сам. Он был в халате и ермолке.

— Поп… Посиди со мной… Что-то я плох… Валька уехал… Я — один…

Он поплелся в кабинет, прилег на диван, сказал обиженно, как ребенок:

— Не могу ж я в таком виде показываться. Тяжело старикам, Поп… А жить хочется… Может быть, еще поживем?

— Знаешь новости?

— Какие?

— Хрущева сняли! Неужели не знаешь?

— Когда? — равнодушно спросил Рыбин.

— Утром передавали. Вчера на пленуме.

Рыбин вздохнул:

— Вот подохну, а вам еще будет…

— Что нам будет?

— Государство разворуют… Давай-ка по рюмочке, а?

— Ты что — в самом деле ничего не знал?

— Знал… Еще летом знал… Да и ты знал… Все знали, кроме него…

— Давай все-таки вызовем «скорую».

— Отлежусь… Есть хочешь? Там — манка… Давай с тобой кашки, старик, а? Ты умеешь варить манную кашу?

— Наконец-то. Давно пора, — жестко сказала Юлия Семеновна.

— Как ты можешь так говорить, мам? — спокойно спросила Лаура. — Как тебе не стыдно! Он выпустил папу, меня, дал тебе квартиру! Он…

— Он? — перебила Юлия Семеновна. — Почему он? Тебя освободила партия, а не Хрущев! Этот болтун, одуривший нас своими дурацкими речами!..

— А посадила меня тоже партия? — так же спокойно спросила Лаура.

— Посадил тебя Берия! — жестко ответила Юлия Семеновна.

— А папу?

— И папу!

— Это очень остроумно, мать, — тихо сказала Лаура. — Посадил Берия, выручила партия… Что ж она меня так долго выручала? Или забыла мой адрес?

— Ну хорошо, — вздохнула Юлия Семеновна, — допустим, это была ошибка…

— Охотно допускаю.

— Перестань! Неужели ты думаешь, что если бы не Хрущев —