Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

пальцы, протянул не ребром, а немного повернув кверху, ковшиком. Брови его черные-пречерные, сросшиеся от буйности, приподнялись, веки натянулись, отчего серые глаза из-под ресниц смотрели на Настю, как бы испрашивая участия к такой его красоте.

Настя зарделась, протянула ладошку и не сдержалась — прикрыла его руку так же и левой ладонью.

Шатен усмехнулся. Красные, как нарисованные губы, отстоявшие от крупного носа немного дальше, чем следовало при такой красоте, шевельнулись.

— А в какую руку коробочку? — спросил он добрым рокочущим голосом.

Настя послушно сняла ладошку, шатен улыбался:

— А я уж думал — придется привинтить звезду лично.

И глянул на дышащую Настину грудь — серыми глазами, а в глазах этих — одно неотразимое проникающее понимание. Встретившись взглядом, Настя смутилась, взяла грамоту, на которой стояла красная коробочка, — шатен подержал грамоту на весу, затягивая рукопожатие мягко, без нахальства. Наконец — отпустил. Настя, не поднимая головы, придерживая папку, пошла от стола на место.

И только усевшись в кресло, пришла в себя, посмотрела на шатена, вручавшего грамоту старой артистке, и назвала его про себя чернобровым парубком. А когда назвала — развеселилась.

В областном городе у Дроботова намечался грандиозный праздник: перекрытие реки для возведения гидроэлектростанции.

Иванов считался в редакции специалистом по Дроботову и поэтому поехал с Лешей Коробовым делать репортаж о событии. И еще ему было интересно увидеть Дроботова в новой ипостаси — секретарем сельского обкома, поскольку обкомы только что были разделены Никитой Сергеевичем на сельские и промышленные. Говорили, сделал он это, чтобы ослабить влияние на себя могущественных единовластных секретарей, как бы споловинить их мощь.

— Земщина и опричнина, — сказал Макаров, — впрочем, едва ли из промышленных секретарей получатся опричники… История не повторяется… Не пьеса все-таки…

Бетонные надолбы летели в изнемогающую, еще живую, но уже смертельно раненную реку.

Это было похоже на старую картину, помещаемую в старых энциклопедиях, — охота на мамонта в каменном веке. Мамонт, попавший в ловушку, ворочался, трубил беспомощным гневом, хобот извивался, не достигая врага. Заросшие, бородатые, прикрытые шкурами люди, обезумев от упоительного страха, от бешеного восторга приближающейся победы, кидали в мамонта камни…

Иванов смотрел на задыхающуюся реку. Он вспомнил картину, виденную давным-давно в старой книге, и хотел сказать об этом Леше Коробову. Но тут же сообразил, что ни в коем случае говорить нельзя. Реку, может быть, и можно было сравнивать с мамонтом, но убивали ее люди бритые — и не в шкурах, а в ватника.

Печаль навалилась на Никанора Дроботова, печаль…

Длинный банкетный стол тянулся вдоль левой стены конференц-зала и длинный банкетный стол тянулся вдоль правой стены, а на том месте, где быть президиуму и стоять трибуне, расположился третий стол, поменьше, соединяющий перекладиной два длинных стола.

А за тем малым столом, обращенным к народу, сидели немногие, а в центре сам Никанор Тимофеевич Дроботов.

Яствами ломились столы, бутылки придавили скатерти, и, видать по всему, велено было загодя не считать ни бутылок, ни блюд, ни поросят, ни осетров, ни караваев.

Звон и рокот висели в дымном перегаре великого пира над взбухшими пиджаками, над сверканием голов, над переливчатыми ликами, достигшими довольства.

Пища утруждала едоков обилием и сытостью, и они вкушали ее, вбирая в себя и осаживая жбанами, стопарями, рюмками и фужерами. Они творили над нею сладкую расправу, ибо была она хороша.

Три стола — два длинных и один короткий — рокотали победным весельем, а посредине малого стола находился сам Никанор Тимофеевич.

Он наливал себе ни много ни мало, и пил он ни залпом, ни замедленно, и кушал он ни в охотку, ни нехотя, и чокался ни с душою, ни с натугою. И был он чужим самому себе и не узнавал он самого себя, да и знать не хотел таковым.

Ибо была у него печаль.

А народ гудел за столами, как на широком подворье, где вместо паркета — трава, где вместо стенок — изгородь и висели над народом вместо листьев и неба — люстры, полные огня.

Всем был хорош этот пир, и от того, что был он всем хорош, скреблось на душе и подавно.

И от того, что находился Никанор Тимофеевич аккурат посередке — двенадцать голов слева, двенадцать справа, тоже скребло на душе. И от того, что министр сидел у него справа и сам начальник строительства сидел слева, становилось не легче.

Потому что печаль его имела свой центр как раз через один стул, а именно — с той стороны министра, где находился главный хозяин всего мероприятия, плюгавый и немощный стрикулист Шурка Крючков, коего он сам, Никанор Тимофеевич Дроботов, два месяца назад сделал человеком из инструкторов. Вот так взял и сделал. Ткнул пальцем в промышленный отдел, да мимо заведующего, да мимо заместителя, чтоб не зарывались, чтоб не выпрашивали чести ворами. Ткнул пальцем в Шурку, в тихого, в инженера, в молодого. В такого, чтоб подходил для смеху по всем статьям.

И вот он сидит через один стул, скромно сдвинувшись в сторону, отдав центр стола с почтением и бережением самому Дроботову, чтобы загладить великую вину. Сидит Шурка Крючков, сидит ровнею, сидит секретарем промышленного обкома — это же надо, что делается!

И праздник этот — его, и банкет этот — его, и министр к нему приехал, к Шурке, потому что промышленность по теперешним дням уже, видите ли, не помещается в едином обкоме. И министр называет его — Александром Александровичем, а Шурка чуть не привстает при обращении:

— Ваш приезд, Федор Акимович, для нас большая честь…

Это — министру-то!

Никанор Тимофеевич придавил челюстью галстук — всегда так делал, давя тоску, — толкнул министра в плечико:

— Слышь, Федор Акимыч… Чтой-то пьешь мало… Или успехи не радуют?

Министр оживился, да бодрее чем надо:

Успехи, Никанор Тимофеевич, отличные! Я буду докладывать Никите Сергеевичу… Просто душа радуется!

— Да. Радуется, — согласился Дроботов. — Отчего радуется-то? От успехов или от того, что докладывать будешь?

Умный как дьявол, Николай Петрович Лановой, начальник строительства, несмотря на некоторую грузность, вмиг оказался за спинками стульев с бутылкою коньяку:

— Успехи обмывать надо, чтоб крепче было!

И налил — сперва министру, затем Крючкову; а потом, как-то приобняв Дроботова, ему и себе:

— И мы с тобой, Никанор Тимофеевич, за здоровье молодежи, а?

Никанор Тимофеевич взял рюмку тремя тяжелыми пальцами — как бы с целью переломить пустяшную ножку. Но не переломил, улыбнулся:

— Наше дело такое — молодежь пестовать, а, Александр Александрович? Вы давайте, жалуйтесь министру на сельский обком — или есть о