Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— У Луначарского посмел бы.

— Но Луначарский был до Сталина. Я не знаю, что было бы с Луначарским, если бы он не умер вовремя. Мне кажется, Сталин знал, что забавляется. Хрущев же уверен, что Махиня и Заглада растолкуют, наконец, в чем смысл социалистического реализма.

— Вы думаете, он не забавляется, а верит?

— Разумеется! Верили же в Распутина люди пообразованнее! Мудрость, исходящая из народа — великая иллюзия не только интеллигентов. Это, если хотите знать, рок России… Время, Иван Егорович, каждое время взыскивает юродивого по плечу! Борис Годунов просил молиться за него не патриарха, а блаженного, а ведь был умен как бес!

А мальчик хохотал потому, что Анна подбрасывала его, тяжело ловила и прижимала к себе.

Шестьдесят третий год

58

Никита Сергеевич очень высоко ценил свою способность разбираться во всех сторонах жизни. И главной причиной отдельных все еще не изжитых недостатков бытия видел в пережитках проклятого прошлого, о которых толковал неустанно. Прошлое это осталось за рубежами советского государства, в иных чужеземных краях, русское же проклятое прошлое было перечеркнуто раз и навсегда Октябрьской революцией.

Но пережитки все еще давали о себе знать. И главным пережитком являлась все же умственность заблудших людей.

Никита Сергеевич, откровенно и мужественно разоблачив культ Сталина, считал вопрос закрытым, поскольку на очереди были новые задачи. Но проклятая умственность вцепилась в этот вопрос, будто других дел мало. Нашлись люди настырные, даже нахальные, которые допытывались — почему при жизни Сталина не были вскрыты и пресечены нарушения законности и злоупотребления властью. Знали ли руководящие кадры об арестах? Никита Сергеевич со всей прямотой отвечал, что кадры знали. Однако о том, что органы арестовывали ни в чем не повинных людей, кадры не знали, поскольку верили Сталину и не допускали мысли, что могут быть применены репрессии против честных, преданных партии людей.

Ответ был, конечно, исчерпывающим. Казалось бы — освоение целины, признание высоких свойств бобовых культур, первый в истории человечества космический полет и другие достижения должны были сами по себе показать, что не в Сталине дело. Однако безответственная умственность путалась под ногами. Казалось бы, сам факт — освобождение из лагерей бывших врагов народа— говорит сам за себя. Казалось бы, то, что большинство бывших врагов народа оставались верными делу партии и сразу же после реабилитации включились в творческую жизнь — говорило само за себя. Но некоторые (и среди них те, кто не подвергался преследованиям!) огорчали Никиту Сергеевича настырным непониманием новой исторической эпохи.

Ниспровергнувший Сталина Никита Сергеевич простодушно спохватился — не перебрал ли?

Восьмого марта он собрал в Кремле деятелей литературы и искусства.

Встреча эта была как бы традиционной, как бы очередной, потому что Никита Сергеевич часто виделся с писателями, художниками, композиторами, артистами — то вызывая их к себе, то, наоборот, являясь перед ними— в мастерские, на выставки, на концерты. Само собою, встречи эти вспыхивали как маячные огни, указывая пути-дороги советскому искусству, и оставались вехами на этих путях-дорогах. Но как-то выходило так, что пути-дороги становились какими-то неточными, петляющими.

Костер души Никиты Сергеевича пламенел соломой, которая вмиг загоралась и вмиг сгорала без следа. Солому эту подтаскивали советники. Одни советники мечтали, чтобы все у нас было как за границей в смысле реклам, коктейль-холлов и столовых самообслуживания, другие — о чистом коммунизме без никаких мелкобуржуазных примесей. Никита Сергеевич считал, что самообслуживание не только не помеха коммунизму, но даже наоборот, и вспыхивал то одной, то другой охапкой. Впрочем, и те и другие советники принимали всей душою и коммунизм и коктейль-холлы, желая лишь одного: занять прочное место и посчитаться с обидчиками и вольнодумцами, напугавшими их в самом начале хрущевского правления.

Сведение счетов сопутствовало государству с самого начала, ибо никаким способом свести личные счеты, кроме как с помощью державного поощрения, было нельзя. Никита Сергеевич на первых порах притормозил государственное пристрастие, отчего в советское искусство сразу же полезла всякая отсебятина, вплоть до ревизионистских выпадов отдельных деятелей культуры, оттеснивших своими обывательскими номерами истинных патриотов, коммунистов и интернационалистов, стоящих на истинной платформе социалистического реализма. Был даже момент, когда стоящих на этой платформе обуял страх перед прыганьем с нее на ходу. Впрочем, страх оказался напрасным, поскольку платформа была без колес и стояла в тупике. Однако страх этот забыт не был и требовал отмщения. В костер души Никиты Сергеевича кидали сперва солому, а потом — ненароком жерди, потом посмелее — дрова, потом уже по-деловому — уголь.

И давно уже стены кремлевского зала не слыхивали таких дружных оваций, когда Никита Сергеевич топтал обидчиков, провозглашая конец нечаянным вольностям

Начав за здравие, Никита Сергеевич переходил на за-упокой. Он был ненадежен. В нем разочаровались те, кого он напугал, и те, кому он отказал в державном поощрении. Созревал закат Никиты Сергеевича. Закат, который мало кто и предвидел, но меньше всего — он сам…

59

Рыбин шел по асфальтированной тропе в костюме из какой-то голубоватой рогожки. Рыбин же был молодцеват, элегантен, особенно элегантен из-за небольшой синенькой в горошину бабочки, надетой на морозно белую сорочку.

— Мое почтение, — приподнял детскую панаму Рыбин, и Юлия Семеновна отметила, что канотье пришлось бы лучше к этому костюму. Она считала, что академик Рыбин не лишен фатоватости.

Рыбин был навеселе.

— Поп! Если мы присядем в этой беседке с Юлией Семеновной и потребуем прохладительного, это будет очень и очень кстати.

Постояльцев в санатории, в который Рыбин добыл путевки Юлии Семеновне и Павлу Кордину, было немного — прислуги гораздо больше. В огромной столовой кроме стола, за которым сидели они втроем, заняты были еще стола три.

Вкусы Рыбина были здесь известны. Молчаливая толстая женщина в белом халате и еще две молоденькие девушки в халатах принесли в беседку невиданную еще нигде кока-колу в крученых бутылочках, нарзан, лимонад в сифоне и бутылку армянского коньяку. Принесли также вазу с яблоками и лимонами и — большой пупырчатый ананас.

Юлия Семеновна относилась к еде равнодушно. Из всего, что стояло на плетеном столе беседки, доступны были разве что нарзан и коньяк. Даже яблоки и лимоны, которые можно было купить в обыкновенном магазине, никак не шли в ровню с этими отборными, солидными плодами. Но ей это не приходило в голову.

Лицо Павла Кордина всегда носило в себе скрытую улыбку. Глаза его, детски голубые, были добры, участливы,