Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Югославию. В сорок четвертом году князь отдался нашим войскам и написал Кобе, что готов быть при нем обершенком, поскольку знает традиции и будет полезен, когда Коба объявит себя, наконец, императором.

Иванов не хотел говорить о князе, чтобы не дать гостю еще одного подтверждения в пользу его рассуждений.

52

Приехали Анна с Танькой, загорелые, шоколадные насквозь.

Анна не была красива.

Иванов видел красавиц, видел Диночку Светлову, но красота ее казалась ему самодовлеющей, какой-то непроворной и не идущей к делу. Диночка знала, что красива, и это было все, что она извлекала из своей красоты. Она была портретом великой работы и удивляла тем, что движется и говорит. В Диночку все были влюблены, она это тоже знала, однако недосягаемость ее была общепризнанной.

Анна была тяжеловата лицом, в общем, обыкновенным, но лицо ее владело свойством, ввергающим Иванова в восторг. Анна смотрела зеленоватыми глазами (правый был чуть-чуть темнее), сочетая спокойное, нелюбопытное незнание со столь же спокойной, знающей оценкой происходящего.

В Коктебеле за Анной ухаживал поэт Степняков, который избрал верный путь к сердцу матери, ублажая Татьяну. Ему было легче ухаживать опосредствованно. Он дарил Татьяне цветы с Карадага, преувеличенно внимательно искал для нее сердолики в прибрежной гальке, преувеличенно серьезно рассказывал ей о коллекциях Максимилиана Волошина и подчеркивал свою старую дружбу с Марьей Степановной.

Татьяна была простодушна. Она спросила:

— Вы все это делаете, чтобы я рассказала маме?

Степняков рассмеялся:

— Ты ужасный ребенок!

Татьяна держала в поле зрения Анну и Степнякова. Она следила, чтобы они никак не оказались без ее присмотра.

Татьяна уже чувствовала томливую тайну, сопровождающую жизнь женщин. Ревность к матери уже настигла ее. Она не понимала, что Степняков нравится ей самой, оттого она так оберегает Анну.

— Он тебе нравится? — глухо спросила Татьяна. — А как же папа?

— Ты меня оскорбляешь, — сказала Анна, — подумай сама, как легко ты приписываешь мне то, что мне не свойственно. Если бы я решила уйти от папы, я бы ушла, не спросясь ни его, ни тебя.

Выговор не успокоил Татьяну, а даже насторожил. Она не бросила свое надзирательство. Она стала придумывать, как бы следить похитрее.

— Из тебя растет коммунальная соседка, — сказала Анна, — мы с Игорем Николаевичем едем в Феодосию.

А ты не поедешь.

— А я скажу папе!

— Поздравляю тебя, ты еще и доносчица.

— В таком случае, я тоже заведу роман!

— Заведи.

— И рожу ребенка!

— Роди.

— Как это — роди? — вспыхнула Татьяна. — Ты думаешь, что ты говоришь?!

— А ты — думаешь?

— Мне уже двенадцать лет, и я все понимаю!

— Я бы хотела, чтобы ты все понимала, но ты еще понимаешь не все.

— Тебе нравится твой Степняков?

— Нравится.

— Чем же он тебе может нравиться, если он такой седой и старый?!

— Этим и нравится.

— Странный вкус!

Но в Феодосию Татьяна поехала. Степняков сказал:

— Нет-нет, Анна Васильевна! Совершенно необходимо, чтобы Танечка поехала с нами! Я хочу показать ей место, где когда-то был невольничий рынок. Когда-то я написал поэму о древней Кафе. Ее напечатали в журнале «Пробуждение». Ах, как давно!..

Нет, Степняков был неопасен. Он печатал свои стихи, когда Анны еще не было на свете. Татьяна пожалела его — такой старый, старый! Зачем же он ухаживает за мамой, если он такой старый?..

В Москве Татьяна сказала:

— Папа, за нами ухаживал Степняков.

— Степняков? А… Имажинист, дружил с Есениным, ругался с Маяковским, отсидел двадцать лет за буржуазный национализм… Ему уже лет сто, наверно? А еще кто за вами ухаживал?

— Больше никто.

— Как?! И за тобой никто?

— Ни за мной, ни за мамой, — раздельно и многозначительно сказала Татьяна.

Татьяна переоценивала способность матери не только искать приключения, но даже просто увлечься кем-нибудь. Книги и взросление распаляли Татьянино воображение, горячили невпопад. Анна была чиста перед мужем даже в мыслях. Она, разумеется, помнила странный случай, произошедший с нею давно, но даже помнила отстранение — будто произошел он не с ней.

Юлия Семеновна сказала ей тогда ни с того ни с сего:

— Изменять мужу нехорошо…

Потом подумала и добавила:

— Ну, разве что — в поезде…

И это умозаключение свекрови она запомнила гораздо четче, чем то, что произошло.

Анна была деловита. Она знала, когда Иван преувеличивает свою страсть, знала, когда он соскучился, знала, когда нужно делать вид, что сочувствует ему, и знала, когда нужно сочувствовать прямо, искренне, по-товарищески. Но сейчас, вернувшись от моря, похорошевшая и плотно ощущающая себя, Анна безотчетно ждала утоления. Это с ней случалось чрезвычайно редко, деловитость ее исчезала, и она не была похожа на себя. Не восторг обуревал Иванова, не страсть одолевала его, а самозабвенная нежность, которая возникала в нем только с Анной…

53

После разговора с Эженом Коршуновым Иванов впал в тихую печаль.

Русский человек, родившийся и живший за границей, не вкусивший от России ни бытия, ни сознания, натуральный иноземец, был будто уже и не русским, но, однако, он, а не Иван Егорович нес в себе старинную российскую суть.

Иванов стеснялся своей печали и скрывал ее даже от Анны.

Позвонил Чернецкий, отбывая родственный долг. Поболтали о пустяках и вдруг:

— Приходи, чаю попьем.

Анна не любила Наталью. Чернецкий утешал себя тем, Что причина отдаления от него сестры находится в этой неприязни. Наталья делала вид, что никакого отдаления нет и неприязни — тоже.

Иванов позвонил в знакомую дверь, на которой была приколочена начищенная латунная пластинка «Профессор В. В. Чернецкий».

Неужели уже всех выселила? Мечта Натальи вернуть квартиру в первозданное состояние забавляла Иванова и Анну.

Открыла Силантьевна. Наталья добивалась не только восстановления владений, но и соответствующего вида обитателей. Силантьевна должна была изображать горничную, но по простоте душевной забывала надеть полный наряд. Была она в куцем крахмальном передничке (как официантка), однако в пуховом платке. Увидав Иванова, она присмотрелась и робко расплылась несмелой улыбкой.

— Барин дома? — спросил Иванов и приобнял старушку. Силантьевна хихикнула, махнув ручонкой:

— Обое дома…

— Что ж ты корону не надела, мать?

— Ревматизм у меня в шее… Радикулит… Как там Танечка? Здоровенькая?..

— Вот такая, — показал Иванов, — как раз позавчера зубки прорезались.

Силантьевна снова хихикнула, снова махнула ручонкой и блеснула на Иванова старыми неясными глазами. Она повеселела, как будто ожила.

Появилась Наталья в серебряном с золотыми листьями халате, рассмеялась снисходительно, грудью:

— Ну, ты даешь! Как Анечка? Виктор! Братец пришел!

Силантьевна неслышно, по-мышиному шмыгнула на кухню. Вышел Чернецкий, в красной турецкой феске, в синем халате стеганом, с большими сероватыми