Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Дачу Макаровы снимали в Мамонтовке. Василий Николаевич занимался в избе — он вообще не мог не работать. Лаура не слышала, как подъехала машина, то есть слышала, но не обратила внимания и очнулась только, когда хлопнула калитка и Настя в цветастом легком веселом платье появилась на тропинке меж заросших бурьяном неухоженных грядок. Макаров вышел по скрипучим ступеням.

— Профессор! — весело сказала Настя. — Что ж вы напутали? Надо не объезжать церковь, а не доезжать! Хорошо — мой шофер знал дорогу!

Макаров развел руками, Настя подошла к Лауре, взяла ребенка:

— Ах ты ж, дерьмо пчелиное, сладкий ты мой!

Мальчик лежал на ее ладонях, дергался ручками-ножками и смотрел в синее безоблачное небо…

Настя была крестной матерью Николки.

В Москве, в доме, где жили Макаровы, Лаура иногда встречалась в лифте с женщиной, которая доезжала до пятого этажа, и Лауре всегда было приятно ехать с нею. Кто она была, Лаура почему-то не хотела спрашивать мужа. Но столкнувшись с ней в день возвращения из роддома, Лаура обрадовалась, как давнишней приятельнице. Женщина тоже улыбнулась сердечно:

— Я так рада за вас!

И, не спросясь, подняла уголок одеяльца. Ребенок спал. Макаров держал его гордо, как на показ.

Женщину звали Елена Сергеевна. Макаров сказал, что она биолог и доктор наук.

Лауре не надо было рассказывать больше. Она поняла, почему так тянется к Елене Сергеевне. Отпечаток пребывания там, где была Лаура, теплил, печалил и веселил серые глаза, немолодое, но не признающее лет лицо. Лаура непроизвольно думала о встрече в лифте, как будто Елена Сергеевна должна была сказать ей что-то очень важное. Но новорожденный держал ее возле себя.

И вдруг, через несколько дней, Елена Сергеевна сама позвонила в дверь:

— Как поживает наш принц?

— Вы знаете, Елена Сергеевна, я ждала вас… Не знаю почему…

Гостья не ответила. Она сунула Лауре немалый сверток, прошла к коляске, наклонилась и сильно втянула в себя воздух:

— Как хорошо пахнет! Он не станет вас тревожить, вот увидите! Он будет здоров, молчалив и полон достоинства.

Домик губы пополз кверху, у Лауры зачесался нос от счастья. Елена Сергеевна выпрямилась:

— Это вам — за все… И еще… Вы хотите его окрестить?

Лаура вспыхнула. Истязавшая ее много лет настороженность, подозрительность оказались на миг сильнее ее расположения. Вспышка эта передалась гостье. Она приобняла Лауру:

— Разве я похожа на стукачку?

— Нет! — вскрикнула Лаура, прижалась к Елене Сергеевне и заплакала. Мальчик заворочался, и это сразу вернуло Лауре самообладание. Лаура дернулась к нему.

— Елена Сергеевна… Как вы могли…

— И я могла и вы могли… Такова наша судьба… Нет, он спит…

— Как это сделать? — тихо спросила Лаура.

— Я вам помогу… Василию Николаевичу не обязательно быть при этом…

— Мне кажется, я понимаю, почему вас ждала… Я, наверно, неверующая… Не знаю… Но что-то меня сопровождает… Еще до его рождения… Мне как-то… Как вам объяснить?.. Я ничего не боюсь, понимаете?

— Понимаю… Это называется благодать…

— Может быть… Я это слово слышала там… От одной женщины… Нас все тогда ожесточало… И эти бредни, сказки… Но я почему-то вспоминаю Матрену Кузьминичну всегда перед чем-то важным в моей жизни…

Настя знала все — и рост, и вес, и что молоко не пропало, и что Юлия Семеновна очень волнуется за внука и приедет, как только Иван удосужится ее привезти. Знала она, что первой ребенка видела Анна, еще в роддоме, а первым пришел дядя Павел и принес две замечательные бутылочки с замечательными сосками.

И вот, наконец, выбралась и Настя.

Она приехала после службы (ей уже полагалась казенная машина с шофером) и привезла тючок, перевязанный голубой ленточкой с бантиком. Младенческое белье — маленькие пододеяльники, простыни, наволочки — все голубоватое, как полагается для мальчика. Размеры белья умиляли до тихой слезы.

— Чистый лен, — сказала Настя, — на выставку в Брюссель делали…

Лаура обняла Настю, целовала в еще холодные морозные щеки:

— Что же теперь показывать в Брюсселе?

— Вот чего я не люблю, Лаурочка, это твои разговоры… Ладно, вроде согрелась. Показывай!

Малец проснулся, корчил рожи, ворочался в своем коконе.

— Вольнее, вольнее его держи, Лаура! (Младенец услышал голос, повел глазами, нашел Настю.) Смотри на него! Понимает! Ну, ты скажи!

— Василий говорит — у него осмысленный взгляд.

— Взгляд не взгляд, а подгузник надо менять… Ух ты ж мой сладкий!

Настя подышала на свои руки, стала возиться с ребенком. Лаура вмиг ощутила свою второстепенность и надежное Настино главенство. Настя подняла мальчика умело, повернула задиком, чмокнула в ягодичку:

— Крикливый?

— Нет. Все время молчит.

— Надо бы, чтоб и поплакал.

И только она сказала — малец заревел. Настя даже обрадовалась.

— Ну — все правильно! Давай чистое. Давно кормила?

Лаура посмотрела на часы:

— Осталось еще шестнадцать минут…

— Давай корми! Он кушать хочет.

Лаура потянула немного время — все-таки предписание врача.

— Настя, — решилась, наконец, Лаура, — а Сережа крещеный?

— Крестить хочешь? Не трогай, что принесла. В нем и окрестим.

— Настя! Милая! Ты… Я…

— Не дергайся! Дай человеку кушать спокойно.

— Настя… Соседка говорит — нужна крестная мать

— Я и без соседки знаю, что нужна. Когда сговорились?

— Завтра, в три часа… Но ты же — на работе?..

— Что ж я, ребенка проведать не могу?

Священник был не стар. Рясу он подвязал, чтоб не была видна из-под дубленого мутонового кожушка, какие входили в моду.

Лаура преодолевала сопротивление — она сама себе не могла объяснить, почему согласилась, почему Настя (государственная дама) так просто объявилась крестной матерью. Но таинственно своя Елена Сергеевна, которая называла священника не батюшкой, а Леонидом Федоровичем, и сам священник, скрывающийся от дурного глаза, как скрывались от страшных кумовей, и она сама, и Елена Сергеевна, и тысячи, тысячи, потому что все, что было человеческим — было там противозаконным, и то, что Настя, чей казенный шофер ждал внизу, не зная, что хозяйка участвует в обряде крещения, — все это как-то притишало Лауру, делало ее покорной и даже какой-то возвышающейся над обстоятельствами. Может быть, это и была благодать, о которой ей говорила когда-то Матрена Кузьминична, сейчас — Елена Сергеевна, но о которой она не стала бы говорить с Настей не потому, что опасалась ее (Боже сохрани!), а потому, что слово это никак не шло к тому быту, в котором они с Настей выросли. И как же поразилась она, когда Настя, обтирая дитя, снова чмокнула его в задик и рассмеялась:

— Благодать ты моя сладкая!

51

В этом году от Каблукова не