Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Но баба безмолвствовала. Не было в ней искомого подобия. Душа ее не напоминала закупоренный тюбик. И тогда Иванов не выдержал:

— Слышали?

— Куда ж его теперь? — равнодушно спросила баба.

Иванов обрадовался:

— Закопают!

Баба обернулась.

— А потом откапывать?

— Когда — потом? — удивился Иванов.

— Ну — мало ли…

В закусочной было нечисто и пахло давно скисшим пивом. Народ в ней топтался тяжелый — шофера самосвалов, шахтеры, отгуливающие смену — небритые, в кепочках, натянутых на лбы.

Шофера потрошили сушеную рыбку — не то мелкую воблу, не то сеньгу. Пили пиво, изредка кто добавлял сто пятьдесят граммов для верности.

Шахтеры выпивали свободнее.

Иванов вошел и сразу почувствовал себя петухом среди гусей.

Бутерброды за дымчатым стеклом прилавка не сулили сытости. Были они с сыром, завернувшимся с краев, с колбасою обрубками и еще с твердой сухой печенкой. Лежали они здесь не для еды — для закуски. Иванов повернулся было, думая с досадой, что пообедать не придется.

Но тут парень лет тридцати спросил:

— Третьим будешь?

— За рулем, — сказал Иванов.

— Ну и хорошо, — кивнул парень. — И я за рулем. Печенку будешь?

— Так — старая она…

— X… с ней, — сказал парень. — Алле! Друг!

Подошел дядя в ватнике и старой военной фуражке без звезды. Под ватником виднелся пиджак с опущенными лацканами — не то синий, не то коричневый.

И были на этом пиджаке, где сердце — орденские колодочки. Темные захватанные муаровые ленты трудно отличались одна от другой.

Иванов, понимая приличие, спросил, вкладывая в вопрос уважение к комбатанту и как бы становясь с ним наровень:

— Где воевал?

— На войне, — ответил комбатант, считая мелочь — свою долю.

— И я — на войне, — улыбнулся Иванов, стараясь достичь дружбы.

Комбатант мельком глянул на него и сказал:

— Давай двенадцать рублей.

Первый парень возразил:

— Не двенадцать — рубль двадцать.

— Ну — рубль двадцать… Не… Давай по рублю пятьдесят… Пива возьмем. И — печенки…

Иванов решил водку не пить, но пива выпить.

Расположились встоячку, по-новому.

— Теперь кругом — самообслуживание, — сказал парень, пробуя высокий — грибком — столик на крепость. — Как в штате Айова!

И — хохотнул.

Душа Иванова зудела — неужели никого здесь не касались великие события, происходящие в Москве?

— Слышали радио? — не выдержал он.

Комбатант посопел, жуя печенку, подумал и посмотрел на него мрачно:

— У меня, если хочешь знать, четыре личных благодарности товарища Сталина.

Он полез в пиджак, вытащил новенький искусственного крокодила черный бумажник, развернул и осторожно извлек из него ветхие, позеленевшие и потертые на сгибе бумажки. Извлек, положил на столик и бережно разгладил:

— Видал?.. За Курск… За Киев… За Львов… За Бухарест…

На бумажках серыми буковками были напечатаны слова, которые за шестнадцать-семнадцать лет побледнели в бумажном ворсе и только внизу значилось еще разборчиво наклоненными прописными литерами — от кого именно благодарность.

Парень с интересом всматривался в справки:

— Что же он тебе — лично вручал?

Комбатант посмотрел на него с презрительным сожалением:

— О чем говорить с дураком?

— Чего — с дураком? — обиделся парень.

Комбатант сложил документы в бумажник, сунул в пиджак и для верности прихлопнул по колодочкам:

— Понял?

— А теперь его оттеда выкинули! — ответил на обиду парень.

— О чем говорить с дураком? — повторил комбатант.

— А чего? — не сдавался парень. — Культ он устроил? Устроил! Беззакония нарушал? Нарушал!

В сердце Иванова что-то радостно емкнуло. «Ну-ну-давай-давай!» — затрепетало его сердце.

— Может, нарушал, — проворчал комбатант. — Мы не видели…

— И Хрущ его разоблачил! — констатировал парень.

— Разоблачил, — согласительно покачал головою комбатант и вдруг вытащил скомканный маленький желтый рубль. — Это что? Разоблачил, да?

Парень не понял.

— А при нем, — сказал комбатант, — каждый год снижение цен! А спички теперь почем?

— Ну — копейка…

— Копейка! А было — пятак! Значит — по Маленину — Буренину выходит — полкопейки он себе берет?

— Государству! — понял парень.

— А мне что?! — озлился комбатант.

— Тебе — благодарность! — засмеялся парень.

Иванов, чтобы погасить обиду, спросил у парня:

— Ты где работаешь?

— Шоферю, на двенадцатой-бис…

«Интересно, — подумал Иванов, — спросит он меня?»

Парень не спросил.

— Разоблачил, — неопределенно сказал комбатант, — теперь все — разоблачители… Языком мотать…

Иванов придвинулся ближе проводить беседу:

— Все-таки — легче стало… При Сталине ты бы так свободно не критиковал…

— А мне и не надо было критиковать!

— Значит, ты недовольный советской властью? — подначил шофер с двенадцатой-бис.

— Ты меня на бога не бери, — мрачно ответил комбатант, — у меня девять ранений! Понял? — И он снова полез за бумажником.

Иванов сказал:

— Ладно, браток… Верим…

Слова у него выходили фальшиво. Барьер между ним и собутыльниками был непреодолим.

— Хрущ… — проворчал комбатант. — То-то, что — Хрущ…

— Чего ты на него? — спросил Иванов. — Он же— из рабочих. Ваш, донецкий…

— То-то, что — наш, — отвернулся комбатант, — по складам не прочитает… Сталин бывало скажет — и гроб! А этот мелет-мелет… Ну, чего он мелет?

— Сталин оставил тяжелое наследство, — начал было Иванов, но комбатант перебил:

— Какое наследство? Китель? Пару сапог? А энтому — к приезду — дворец строили! Один сортир сорок шесть квадратных метров! Семью поселишь! Мне еще при Сталине квартиру сулили. Где она? Да что с вами говорить?

— Ты где работаешь? — уважительно спросил Иванов.

Комбатант оглядел его, усмехнулся горько:

— На работе!..

И ушел.

— Ты знаешь его? — спросил Иванов у шофера.

— С семнадцатой он, — охотно ответил шофер и вдруг спохватился: —А как фамилия — не знаю…

— Да нет, — улыбнулся Ива нов, — фамилия — ни я чему.

— Так что — пойду я, — сказал шофер.

«За кого он меня принимают?» — подумал Иванов, оставшись один, и огляделся. Закусочная гудела неразборчивыми голосами. Легкий пивной хмель кружил голову, но неопасно. Иванов клюнул на выпивку ради возможного разговора. Но разговора не вышло. Собственно, может быть, и вышел, но не такой, какого он ожидал. Не было в этом разговоре желанного едкого злословия. Китель да пара сапог — наследство солдата — вот и все наследство целой эпохи в истории человечества! Благодарности на потертых бумажках и обещание дать квартиру. Иванов помирал от беспомощного отчаянья. Черт возьми! Он проехал по новым поселкам, построенным за последние шесть-семь лет, по новым улицам, среди новых домов. Нет! Снижение цен напоминало о себе из прошлого, в котором каждое его слово было — гроб!

Он стоял и думал, прихлебывая пиво, и слух его привыкал разбирать слова. Нет, конечно, они обсуждали эту новость.

— При Ёське? — вдруг четко услышал Иванов. — При Ёське только начальству было плохо! А народ жил как бог!

Иванов обернулся.